Крылья свободы, сотканные шипами роз

      Родниковая вода течёт сквозь пальцы, охлаждает мелкие царапины на тонких девичьих руках, затем холодит зарумянившееся лицо и стекает за шарф, щекоча вспотевшую шею. Мышцы от нечеловеческих нагрузок дрожат, сладкая боль наполняет всё тело.       Но этого мало. Навязчивое воспоминание об Эрене как током прошибает, и по открытым предплечьям пробегаются крупные мурашки, поднимая редкие волоски. Вот они сидят на стене Троста, свесив ноги, за спиной блестящие пушки, а в руках сухпаёк. Внутри плещется теплота — её окружают друзья, а рядом сидит Эрен и широко открытыми глазами смотрит на закат. Тот золотом отражается в его изумрудных глазах, и Микасе достаточно этого зрелища.       Она смаргивает наваждение, окидывая взглядом пустующий полигон и ватные облака, впитавшие пёстро-оранжевый закат. Аккерман каждый день выжимает из себя все соки до последней капли, но стоит ей отвлечься, позволить себе войти в реку забвения, как образ брата явственно предстаёт перед ней.       — Снова ужин пропустила, — недовольно бурчит подошедший Жан и протягивает маленький свёрток. Микаса непонимающе хмурит брови, и Кирштайн, еле заметно покраснев, продолжает: — Сегодня давали картошку.       — Я не голодна. Можешь съесть, — холодно бросает она, закинув на плечо полотенце.       Жан, осмелев, хватает руку Микасы и вкладывает в ладонь свёрток. Затем заставляет её сжать пальцы. От непривычной вольности Кирштайна Микаса цепенеет. Её взгляд мрачнеет, сталью таранит Жана, но тот, словно наступив на горло стеснительности, проводит большим пальцем по её стёртым костяшкам.       — Что с тобой происходит? — приглушённо спрашивает он.       Аккерман с силой выдёргивает руку — картошка в руке слегка сминается.       — Ты думаешь, если Эрен погиб, то я кинусь на первую встречную жилетку? — со злостью выплёвывает она и остервенело прожигает взглядом из-под чёлки.       Острые черты мужского лица смягчаются, ореховые глаза переливаются закатным светом, и Жан ровным голосом говорит:       — Микаса, если отталкивать от себя друзей, в конце концов они отвернутся. — Он запускает руку в русые волосы, взъерошивает те и словно надевает маску дурачка. — Ты поешь, Саша волнуется за тебя.       Кирштайн прячет руки в карманах куртки, с грустью смотрит на девушку, что холоднее зимней стужи, и двояко улыбается — угораздило же влюбиться именно в неё.       — Прости, — одними губами шепчет Микаса и расслабляет пальцы.       Жан отмахивается, коротко кивает, говоря тем самым, что не в обиде. Микаса провожает его виноватым взглядом, смотрит на алые розы на его спине, а голову, словно игла, пронзает мысль: «Из-за тебя он пожертвовал своим будущим».       Их распределили в полк города Гермина. Вроде всё, как хотел Жан: внутренние стены, относительная безопасность, только к солдатам гарнизона здесь относятся как к нахлебникам. Зарвавшееся население, которое титанов в глаза не видело и, казалось, ставит под сомнение их существование, не скупится на гневные высказывания. Зачем нужны эти мухи, когда есть полиция? Но, что самое прискорбное, старшие солдаты, которых не мобилизовали на защиту Троста, смотрят на новобранцев, рассказывающих о гигантах, как на сумасшедших.       Казалось, люди смирились с жизнью скота, привыкли к пятидесятиметровому загону.       Микаса отводит взгляд от друга и приглаживает шарф. Мягкие ворсинки и иллюзия домашнего тепла успокаивают. У неё скоро патруль. Она надевает куртку, убеждается, что в округе никого нет, и тенью скрывается за казармами.       Через невысокий забор видны поредевшие луга и высокие стога сена, что накрывают холодные вечерние тени. Аккерман садится на дрова, достаёт металлический кейс, в котором хранит папиросы, и кривит губы — осталось всего две штуки. Затягивается. Микаса не знает, что ей доставляет большее удовольствие: само курение или нарушение правил. Впрочем, наплевательски относиться к дисциплине оказалось не так сложно, когда за спиной не стоит командование. Аккерман хорошо известно, что пока в их отряде нет капитана, она вольна делать что угодно, и никто не хватится выяснять, чьи окурки зарыты под дровами.       Она медленно смакует никотин и сквозь пелену дыма наблюдает за рабочими, что трамбуют сено в равномерные связки. Прохладный ветер колышет волосы, доносит запах сухой травы. Микаса смотрит невидящим взглядом вперёд, погружённая в мысли. Дешёвый табак жжёт горло и будто вязью прилипает к лёгким, но ей от него легче. Это всё, что ей требуется.       Одиночество стало её верным, понимающим и молчаливым другом. Когда она одна, ей не приходится делать вид, что ничего не случилось. Когда она одна, ей можно быть слабой, можно быть неидеальной.       Звонит колокол, извещающий о конце свободного времени. Микаса прячет во внутренний карман кейс с последней папиросой, смотрит на смятый свёрток с картошкой и всё-таки решает взять его с собой.       Выйдя через ворота, выходит на главную дорогу, ведущую к воротам города. Внутри её уже ждёт Ханнес. Увидев Микасу, он отлипает от стены и подходит к ней, добродушно улыбаясь.       — Как жизнь молодая? — Ханнес хлопает её по плечу, смеясь.       — Нормально, — бесцветно отвечает Микаса и отстраняется.       Пройдя ворота, они выходят на освещённую главную улицу и сворачивают к рынку. Микаса хоть и не разделяет веру гражданских, но хочет спросить у Стен, почему ей в напарники достался именно Ханнес? Она тяжело вздыхает, надеясь, что патруль пройдёт в молчании и Ханнесу не взбредёт в голову теребить незатянувшиеся раны. Аккерман скашивает на него хмурый взгляд, отчего мужчина чешет затылок, сглатывая. Микаса всегда казалась ему закрытой и странной девочкой, но без неё справедливого Эрена и хрупкого Армина забила бы дворовая шпана. Прискорбно, что их трио распалось.       — Я слышал об Эрене. Мне очень жаль, — выдыхает Ханнес, когда они свернули в закреплённый за ними на эту ночь район.       — Угу, — хмуро отвечает она и по инерции касается мягкой красной ткани.       Изо рта вырывается пар, влажный воздух вспушивает волосы. С каждым днём осень всё больше вытесняет лето, накрывает город плотной туманной завесой, но дождь так и не поливает увядающие поля. Микаса невольно подмечает, что внутри у неё так же сыро и холодно. Неприятная картина.       — Голова не болит?       «И почему мне все задают один и тот же вопрос?» — понуро спрашивает она. Что такое сотрясение по сравнению со съеденными конечностями?       — Спасибо, что спас меня, — говорит она, не вкладывая в голос благодарности.       — Да-а, хоть раз успел вовремя, — смущённо тянет он.       Дверь паба с шумом бьётся о стену. Приглушённый свет, вырвавшись из помещения, лужей растекается по мощёной дороге, разбавляет серость улицы.       — Эй, Ханнес, — зовёт подвыпивший мужчина, застыв на пороге. — Давно тебя не было видно. Заходи к нам.       Ханнес задумчиво ведёт пальцами по щетине над верхней губой, и Аккерман видит — он хочет бросить пост. Но она сохраняет молчание, внутренне надеясь, что её всё-таки оставят одну.       — Завтра, Пит, завтра, — отмахивается Ханнес, — я на посту.       — Да когда это было преградой? — Мужчина спускается по ступенькам, не сводя с Микасы похотливого взгляда. Он расплывается в плотоядной улыбке и говорит Ханнесу: — Не слишком роскошная девушка для тебя?       — Белку словил, что ли? — Ханнес легко ударяет собутыльника по голове. — Она мне как дочь. Микаса, сможешь сама закончить патрулирование? Не обязательно ходить всю ночь, — подмигивает он, — всё равно тут редко случаются происшествия.       — Пусть девушка с нами выпьет! — вклинивается в разговор Пит и тянет к ней руки. Дотрагивается до чёрного локона, но Микаса ловким и слишком быстрым для пьяного глаза движением достаёт из сапога небольшой нож. Взмахивает им, и лезвие, блеснув на свету, оставляет порез на крупной ладони.       Тучное лицо багровеет от ярости, пьяница прижимает к груди руку, а Микаса низким голосом предупреждает:       — Ещё шаг, и я сочту это нападением на офицера при исполнении.       — Вот стерва, — цыкает Пит, но отходит от неё, когда Микаса сильнее сжимает рукоять ножа. — Ещё офицером не стала, а возомнила из себя…       — В общем, я могу положиться на тебя, Микаса, — прерывает поток возмущений Ханнес, затем с нажимом спрашивает: — Это ведь останется между нами? Ты же не сдашь друга семьи?       Аккерман сдвигает брови над переносицей, понимая, что «друг семьи» бессовестно использует её. Рука сама собой опускается. Микасе хочется досадить ему и доложить командованию прямо сейчас, как того требует устав, но вместо этого внутренний голос подсказывает более выгодное решение проблемы. В знак перемирия возвращает нож на место.       — У вас есть папиросы? — накреняет она голову и выжидающе смотрит на них, давая понять, что отрицательный ответ не приемлет.       — Ты куришь? — ошарашено выдаёт Ханнес, отчего Микаса только закатывает глаза и поторапливает их.       Мужчины, переглянувшись, вкладывают в металлический кейс по три папиросы. Те, которые дал Ханнес, существенно отличаются качеством.       «А в полку Троста он себе такие позволить не мог», — подмечает Микаса и захлопывает кейс. Кладёт тот во внутренний карман и, не проронив более ни слова, уходит дальше по улице. Спиной чувствует взгляды мужчин, но ей плевать на них. Она не хочет думать о том, что фактически потребовала заплатить за молчание.       Она чеканит каждый шаг, двигается быстро и совсем не смотрит по сторонам. Слышит шорох ткани — резко оборачивается. Никого.       Но, дойдя до конца улицы, Микасу снова настигают шорох и чья-то лёгкая, почти не слышимая поступь. Ей резко зажимают рот, напав со спины, и тащат в проулок между домов. Аккерман вырывается, но встречается с бо́льшим сопротивлением. Нападающий физически силён. Микаса спиной чувствует его размеренно вздымающуюся твёрдую грудь, пытается дотянуться до ножа, но руки оказываются плотно сцеплены прежде.       — Тише, девочка, это в твоих же интересах, — шепчет мужской голос.       Микаса возмущённо мычит в его руку, извивается, словно змея, и в конце концов с силой кусает пальцы. Чувствует знакомый вкус крови, но мужчина даже не шикнул.       — Будешь плохо себя вести, и мне придётся сломать твои тонкие ручки, — проносится скрипучий голос у самого уха.       Мужчина ощутимо усиливает хватку, что запястья немеют, и прислоняется виском к её голове. Микаса шумно вдыхает, чувствуя едкий запах пороха, приказывает себе успокоиться и скашивает взгляд в его сторону. Из-под капюшона выглядывает светлая прядь волос, но лицо так и остаётся покрытым тенью.       — Умница, — шепчет он, немного отстраняясь. — Сейчас я уберу руку, но ты сильно пожалеешь, если вздумаешь поднять шум.       Дождавшись слабого кивка, мужчина медленно убирает руку, с которой продолжает капать кровь. Микаса сплёвывает в сторону, чем вызывает сдавленный смешок. Она дышит ровно, контролирует каждый вдох и выжидает подходящего момента. В ушах — гул собственного сердца.       Мужчина вкладывает в её нагрудный карман записку и говорит, прежде чем отпустить:       — Эрен жив.       Микаса не сразу осознаёт его слова, не сразу чувствует холод позади и покалывающие кончики пальцев.       «Жив?..» — повторяет, не веря в такую возможность.       Она резко оборачивается. В конце проулка еле виден удаляющийся силуэт. Аккерман дёргается за ним, поскальзывается на влажном камне, но вскоре набирает скорость. Цепко следит за ним, не давая возможности затеряться в тумане.       — Стой! — кричит она, сворачивая на повороте. — Где Эрен?!       Микаса ускоряется, но понимает, что всё больше отстаёт от ловкого мужчины. Затем тот в очередной раз сворачивает и взмывает вверх. Аккерман только остаётся беспомощно провожать его взглядом и гасить бурлящую в венах ярость — почему им нельзя пользоваться УПМ хотя бы при патрулировании города?       Словно сломанная кукла, Микаса падает на колени и склоняет голову, отчего куртка задирается, позволяя холодному ветру ласкать вспотевшую спину.       Пустота. Ничего, кроме сожравшей всё пустоты. Поднявшись, Микаса с силой трёт рукавом подбородок, но чужая чуть подсохшая кровь лишь размазывается по лицу. Затем, вспомнив, тянется к нагрудному карману и достаёт бумажку. Посередине печать, а снизу убористым почерком написан адрес.       — Хотите сказать, что Эрен там?

***

      Закатное солнце, пробивающееся через окно, лишённое занавесок, подсвечивает парящие в воздухе песчинки пыли. Те кружатся, ложатся на ворох бумаг, раскиданных по всему кабинету, словно ковёр. Леви неприятно находиться в такой обстановке — давит. Но он молчит, лишь кривит губы и остаётся стоять, когда Ханджи мешком плюхается на диван. Смит устало убирает кипу бумаг с кресла и тоже присаживается.       — Они нашли, что искали? — задаёт Леви вопрос, который терзает каждого присутствующего.       Эрвин тянется к нижнему ящику, дёргает за него и обнаруживает, что тот вскрыт. Толстую тетрадь со всеми познаниями о внешнем мире и титанах изъяли. Смит коротко кивает и плотно сжимает кулак, что белеют костяшки.       — Теперь у полиции все твои наработки, Ханджи. Прости… — хрипит он.       — У меня есть копии. — Она беззаботно отмахивается и подбадривает Эрвина улыбкой.       Леви мажет внимательным взглядом по командору. Тот осунулся, узнав, что ворота во внешний мир закрываются навсегда: на обычно гладковыбритом лице появилась тёмная щетина, яркие глаза, горящие азартным огнём, угасли, а аккуратно уложенные волосы небрежными сальными прядями прилипли ко лбу. Сейчас он ничем не отличается от постояльцев пабов, хоть и не брал в рот ни капли алкоголя.       — Простите, я не смог отстоять легион.       — Прекрати наматывать сопли на кулак и отдай уже приказ, — первый не выдерживает Леви и грубит, пытаясь растормошить Смита.       — Какой приказ ты от меня ждёшь? — апатично спрашивает он. — Я больше не ваш начальник, и приказы отдавать не имею права.       Нахмурившись, Леви отлипает от стены и подходит к столу. Хлопает по бумагам ладонью и заглядывает в пустые, словно поддельные камни, глаза.       — Ты ещё поплачь, как девчонка, — фыркает Леви. — Ни в жизни не поверю, что у тебя нет запасного плана.       — Леви прав, — подаёт голос Ханджи. Она закидывает ногу на ногу и, сделав голос грубым, пародирует Смита: — Мы проиграли бой, но война ещё не окончена!       — Соглашусь с Очкастой, — нехотя бросает Леви и выпрямляется, скрестив руки на груди. — Ну!       Эрвин переводит взгляд с Леви на Ханджи и обратно. Мёртвый океан в его глазах словно оживает. Смит проводит по волосам, откидывая пряди назад, и Леви удовлетворённо ухмыляется.       — Заляжем на дно, — наконец изрекает он. — Ханджи, тебе позволено вступить в полицию, но с понижением звания. Нам пригодился бы взгляд изнутри.       — Поняла, командор, — кивает она и поправляет очки, создав блики стёклами.       — Леви, распредели оставшихся солдат по подразделениям гарнизона и пусть сдадут униформу.       — Принял. Что-то ещё?       — Две недели назад мне поступила личная просьба от командора Пиксиса, — издалека начинает Смит, что заставляет Леви напрячься — от этого скользкого типа никогда точно не знаешь чего ожидать. — У них не хватает капитанов для новобранцев.       Леви закатывает глаза — как дрессура обленившихся тюленей может помочь вернуть легион?       — Нам нужно заручиться его поддержкой, — спокойным тоном продолжает Эрвин, сцепив пальцы. — Пока Пиксис на стороне власти, но он готов рискнуть, если посчитает, что мы того сто́им. Сблизься с ним, но прямо ничего не предлагай.       — Да-а, плавали, — машет он рукой у носа.       Воцарившееся безмолвие прерывает Ханджи. Она подрывается с дивана, в два шага подходит к Леви и сгребает его в охапку. Глушит возмущения грудью и трепет по голове. Капрал распаляется в угрозах придушить Ханджи, если та сейчас же не отпустит его, и ей приходится выпустить его. Леви придирчиво поправляет волосы, недовольно кривится, чем вызывает тёплые смешки друзей.       Затем Ханджи подходит к Эрвину, и тот без сопротивления встаёт и приобнимает её в ответ. Ему понятна сентиментальность майора — никто не знает, когда им удастся снова встретиться. Чего не скажешь о Леви.       — Развела сырость, — бросает он и спешит покинуть пыльный кабинет.       Идя по опустевшему замку, Леви понимает — эпоха Легиона разведки подошла к своему логическому завершению. К этому изначально всё шло, как бы ни было прискорбно осознавать истину. Разведка никогда не пользовалась спросом, а тех, кто всё-таки решил разок полетать на крыльях свободы, называли суицидниками. Леви же и предоставлял командору статистику: динамика выживаемости стремится к нулю, как и процент желающих примкнуть к ним. Если его не подводит память, в том году к ним прибыло тридцать новобранцев. До этого момента дожили шестеро. Даже его Элитный отряд, все движения которого отточены до совершенства, не выстоял.       Леви останавливается у кабинета, бьёт кулаком стену и плотно стискивает зубы.       — Что же тогда надо сделать, чтобы уничтожить вас? — со злостью вопрошает он, но взамен слышит лишь тишину замка и гуляющий по его коридорам осенний ветер.       Зайдя в свой кабинет, он окидывает мрачным взглядом творящийся в нём хаос. Полиция не ограничилась кабинетом командора, и Леви уверен — лаборатория Хаджи тоже подверглась обыску. Он с силой хлопает дверью и склоняется к ближайшей бумаге. На документе — след от ботинка. Он скрипит зубами, втягивает воздух через нос и чувствует отвратный запах грязи.       — Здесь невозможно работать, — говорит он сам себе и решает сначала прибраться, а после приступить к выполнению приказа Эрвина.       Серо-голубые глаза блестят, пока руки жёсткими движениями натирают пол. Леви понимает, что вскоре ему придётся сдать ключ от кабинета, но всё равно не может оставить после себя грязь.       Закончив, снимает с лица платок и придирчиво окидывает взглядом кабинет, но от результата только морщится. Идеальный порядок и чистота не вернут ему погибших товарищей.       Сев за стол и макнув кончик пера в чернила, он принялся распределять солдат по доступным полкам гарнизона. Всего пятьдесят семь человек, не считая командования и штатных, которым приказано приступить к работе на полях. Выйти таким составом на последнюю миссию, как предлагала власть, означало бы подписать себе смертный приговор. Эрвин поступил мудро, решив сохранить жизни хотя бы оставшимся солдатам.       После Леви лично принимает аккуратно сложенную форму и чуть ли не от каждого выслушивает слезливые слова прощания.       — Неужели разведку и вправду расформировывают? — вопрошает один из подчинённых, зависнув перед Леви с зелёным плащом в руках. Ему и самому не верится — столько разговоров и угроз было после каждой провальной миссии, но разведчики продолжали выходить за стены и отдавать сердца во благо человечества. Видимо, Трост стал последней каплей, и приказ о роспуске настиг их.       — Не задавай глупых вопросов и просто сдавай форму, — холодно чеканит Леви.       — Но мы будто крылья свободы снимаем, — присоединяется к всеобщему потоку грусти светловолосая девушка.       — Что за чушь? — Он вырывает из её рук плащ и отмахивается. — Следующий.       — А я знаю, что вам тоже грустно, капрал, — бросает напоследок девушка и уходит, тепло улыбнувшись.       Леви сильнее хмурит брови и рявкает на помощника, приказывая быстрее укладывать УПМ по деревянным ящикам. Конечно, ему тоскливо, ведь легион — его дом, но это не повод расклеиваться, как старый ботинок. У него просто нет на это права.