ты похож на кота, хочу забрать тебя домой

Чжунли убьёт его. Точно убьёт. Итэр прикладывает лёд к огромной шишке у Сяо на лбу, пока сам Сяо старательно пытается делать вид, что его здесь нет. Раньше главной проблемой Итэра в отношении его преподавателя истории было получить у него максимальную оценку за контрольную. Но после того, как он опрометчиво наобещал Чжунли, что будет присматривать за Сяо и следить, чтобы тот не связывался больше ни с какими сомнительными компаниями, главной проблемой Итэра стало то, что он перед своим преподавателем истории теперь отвечает головой за его единственного сына, пусть и не родного. Следить и присматривать под вопросом: Итэр просто таскается за Сяо хвостом по всем сомнительным компаниям, с какими бы тот ни связался, чтобы проконтролировать, что Сяо там не пробили голову бутылкой. Это была его инициатива, но Итэр бы просто не смог поступить иначе, когда речь идёт о его лучшем и самом близком друге. — Болит? — осторожно спрашивает он, поднимая на Сяо взгляд побитой собаки, хотя побитая собака тут как раз-таки Сяо. Упомянутая собака молчит и упорно отказывается на него смотреть. Итэр вздыхает. У Сяо есть причины злиться: мало того, что Итэр припёрся сюда, упрямо игнорируя все протесты, так ещё и задачей его было следить и присматривать за Сяо, а не провоцировать драки с ним в главной роли. Итэр не сводит взгляда с его лица: пытается считать эмоции и реакции, потому что добиваться слов сейчас будет бесполезно. Сяо воспринимает вторжение в его зону комфорта и любое принуждение как акт эмоционального насилия — это не тот человек, которым Итэр хотел бы для него быть. Сяо хмурится ещё сильнее — у Итэра опускаются руки. Он всё делает не так. Сяо наконец смотрит на него — сбитым с толку животным, которому впервые показали робот-пылесос, наблюдает, как Итэр вручает ему пачку замороженных пельменей и поднимается, чтобы уйти, буркнув перед этим очередное извинение. — Подожди. Холодные пальцы сжимают его запястье. У Сяо жёсткая хватка, неловко грубые касания не привыкшего к ним человека, но Итэр — привык — и ценит, всё равно любит их даже такими. Он оборачивается, огромными золотыми глазами пробивая оборону колючей проволоки и льда. Сяо выдыхает, отпуская его руку. — Вместе пойдём. Итэру нравится. Сухие крашеные волосы, яркие стрелки, татуировки, холодные пальцы вокруг его запястья, сбитые костяшки и ссадины на лице. Прикладывать лёд к шишкам, то, как шипит перекись, клеить цветные пластыри на переносицу, провожать до подъезда. Рядом с Сяо Итэр чувствует себя нужным. Он всегда был таким. Упрямым и сложным, но оттого Итэру было ещё интереснее. Он воспринимал его упрямство как челлендж, сложность — как головоломку: разгадай и получи астрономический краш, с которым не будешь знать, что делать. Иногда ему кажется, что это осиное гнездо лучше бы было не трогать, в конце концов, его чрезмерное любопытство в большинстве случаев не приводит ни к чему хорошему. Нет. Сяо — хороший. Итэр не фанат громких и пафосных слов, но, возможно, вполне вероятно, не исключено, что Сяо — это лучшее, что приключилось с ним в жизни. Он просто не любит — ни себя, ни Итэра в ответ. Он похож на кота. Дворового. С облезлым хвостом, надкусанным ухом, всклокоченной шерстью и недоверчивым взглядом. Итэр хочет забрать его домой, рассказать ему всё, что надумал за год. Но Сяо не ручной — и никогда им не будет. — Не ходи со мной больше, — чужой голос вырывает его из мыслей, в которые Итэр погрузился так глубоко, что едва не спотыкается. — Не буду, если ты перестанешь. Сяо останавливается. — Тебе там не место. Итэр оборачивается и смотрит на него через плечо. Твёрдый и пронзающий взгляд — кто угодно под ним сломался бы. Итэр — не кто угодно. — Тебе тоже. Сяо это раздражает. Опека, надзор, непрошенные советы и попытки помочь, ещё и отец ввязался и Итэра в это впутал, но больше всего — беспокойство. Искреннее и неподдельное, потому что такое упрямство невозможно симулировать. Сяо понятия не имеет, что Итэр в нём нашёл. — Я сам разберусь, где мне место, а где — нет, ладно? Итэр начинает вскипать, шумно выдыхая носом и скрестив руки на груди. — А тебе туда лучше не соваться, если не хочешь, чтобы нос разбили. В следующий раз вступаться не буду. Он добавляет чуть спокойнее, когда видит, что Итэр, отвернувшись, молчит и часто дышит, чтоб не расплакаться: — Иди домой. Я сам дойду. Без конвоев. Солнце вспыхивает, обжигая горизонт, вдалеке слышится скрип качелей, а они так глупо стоят посреди детской площадки в метре друг от друга с бестолковой пропастью между. — Ладно, — Итэр берёт себя в руки и расстроенно заключает: — Хорошо. Я отстану. Только дай хотя бы проводить тебя до подъезда. Последние несколько минут до дома они идут в полной тишине. Итэр буравит взглядом асфальт, пинает несчастные камни и то и дело спотыкается. Сяо ментально вздыхает и поглядывает на него, чтобы в случае чего успеть протянуть руку и словить. Итэр становится ещё неуклюжее, когда злится: и так много думает постоянно, а сейчас голова забита мыслями о том, как он ведёт Сяо к гильотине, вероятно. А у Сяо голова забита тем, в чём он не хочет признаваться никому, включая себя. Ему нравится. Растрёпанная коса, брелки на рюкзаке, редкие веснушки на щеках, тёплые руки, искусанная кожа вокруг ногтей и обветренные губы. Когда провожают до подъезда, сидеть на облезших краской перилах, прогуливать уроки на стадионе, лежать на чужих коленях. Рядом с Итэром Сяо чувствует себя живым. Они мнутся ещё немного возле подъезда, прежде чем Итэр поднимает руку в прощальном жесте и уходит. — Стой. Он зовёт, и как только пара золотых глаз с вопросом оборачивается на него, быстро — пока не успел передумать — тянет его за рукав и, крепко зажмурившись, целует в щёку. А потом в один прыжок поднимается по ступеням и скрывается за дверью подъезда, оставляя Итэра стоять там, примёрзшим к месту, с безумными глазами, глупой улыбкой и рукой, касающейся щеки.