Полудница

Полдень. Солнце ярко светит. В ручейке журчит водица. Выйди в поле — там приветит Дочь полей, Полудница.

      Уилл смотрит на неё и почему-то думает, что что-то не так. Он не слышит собственные мысли сквозь шелест ржаных колосьев, хотя те и без того словно тонут в толще воды. Всё вокруг расплывается охристой мутью, а сквозь неё в дали видит слишком чёткий силуэт. Она смотрит на него суровым, пронзающим, но таким чертовски добрым взглядом. И Уиллу от него становится не по себе.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.       Он сжимает серп в потной ладони. Тело вдруг пробирает неприятный холод, особенно в ладонях и стопах, хотя он в одежде, а на улице чертовски жарко.       — Пашу, — отвечает Уилл. Он не уверен, расслышит ли она его с такого расстояния, но если он её расслышал, то и она его должна. А девица стоит далеко, но Уилл в состоянии разглядеть в ней каждую мелочь: яркие зелёные глаза, блестящие на солнце рыжие волосы и веснушки на румяных щеках. Она выглядит бесподобно, прекрасно и невинно, а также кого-то Уиллу очень-очень сильно напоминает. Его имя крутится где-то на подкорках сознания, но разума никак не достигает. Как же его зовут?       — Правда? И почему ты сейчас это делаешь? — интересуется девушка.       Уиллу вопрос кажется чертовски глупым. На какой ответ она рассчитывает?       — Ну так, — смущённо отвечает он, словно сам не до конца уверен в правдивости своего ответа, — собираю рожь, — и демонстративно поднимает срезанные колосья. — Есть же что-то надо.       Девушка смеётся, и Уиллу кажется, что её звонкий смех слышит вся Вселенная.

Она в очи твои глянет, Улыбнётся тебе сладко, Руки нежные протянет, И задаст тебе загадку…

      — Нет же, почему ты это делаешь сейчас?       Уилл неловко молчит. Ну а когда ему ещё работать? Ночью? Такой ответ ему кажется вполне логичным, да только рот всё никак не открывается, и Уиллу почему-то кажется, что она посчитает его ответ глупым.

Если дать ответа ты не сможешь, Сделать может всё, что хочет. Чем тебе теперь поможешь?.. Она насмерть защекочет.

      Девушка вдруг улыбается, прикрыв глаза. Уилл на мгновенье отрывается от неё и смотрит на свои руки. Покрывавшие ладони ужасные мозоли и мелкие царапины — свидетельство тяжёлого труда — неприятно щиплют от прикосновений. Работа в поле и впрямь тяжёлая, особенно в полдень и в такой нещадящий солнцепёк. Очень хочется прямо сейчас присесть куда-нибудь в тенёк под старым дубом, выпить кружку кваса и подремать часок-другой. Уилл вдруг чувствует, как веки неприятно тяжелеют, ему даже кажется, что на мгновенье позволяет себе прикемарить, но, вздёрнув головой, заставляет себя собраться. И пугается, когда незнакомка оказывается прямо перед ним.       — Как тебя зовут? — спрашивает она.       — Уилл. Уильям Афтон.       — Давно работаешь на поле?       — Сколько себя помню.       — Почему ты работаешь именно сейчас?       — Я не понимаю, о чём ты. К чему такие вопросы? Кто ты вообще такая?       Девушка смеётся и смех её знакомой мелодией ласкает его слух, успокаивая и сладко убаюкивая. Серп и рожь вдруг выпадают из ослабевших пальцев. Чужие руки нежно берут его за подбородок, и Уилл чувствует, как чужие губы накрывают его собственные. Уильяму кажется, что его целует само солнце. Так нежно и приятно. В груди вспыхивают чувства и давно застывшие смолой воспоминания. Становится так тепло, и Уилл практически засыпает в её объятиях.

Затанцует в хороводе, Только замелькают лица Духов тех, что рядом бродят… Вот и ты, полудница!..

      — Уилл, ты слышишь, что я говорю? — его дёргают за плечо. — Я со стенкой разговариваю?       — Нет, — Уилл сонно моргает, разгоняя причудливый мираж, и наблюдает за тем, как Генри вновь смачивает полотенце и кладёт на его разгоряченный лоб. — Ты снился мне. Я был в поле, а ты явился ко мне в образе Полудницы.       — Полудницы? С каких это пор тебе снятся сны со славянской мифологией?       — Не знаю.       Генри тяжело вздыхает. Как бы он сейчас не злился на Уилла, волнение и тревожность покидать мужчину как-то не спешат, отдаваясь противной дрожью в ладонях и учащённым сердцебиением. Генри, конечно, привык к тому, что Уилл умеет удивлять, но сегодня этот идиот как-то переборщил с чудаковатостью. Генри очень благодарен своему плохому предчувствию, благодаря которому худший исход событий миновал. Потому что если бы Уилл и дальше валялся без сознания под палящим солнцем, последствия были бы куда хуже. По-хорошему стоило бы вызвать врача, но Уилл, ненавидящий абсолютно всех врачей мира, от такой идеи отказался. Упёртый баран.       — Лежи, у тебя температура, — просит Генри, видя попытки Уилла встать с дивана. Как бы Генри не старался придать своему голосу строгие, стальные нотки, просьба его всё равно прозвучала слишком мягко.       — Меня тошнит.       — После солнечного удара и не такое бывет. Пей, — Генри протягивает ему стакан воды, и тот кривится.       — Я уже литров десять выпил, не могу больше, — ноет Уилл.       — Пей, иначе вызову врача, — давит на больное, как же Генри это любит.       Он присаживается на кресло, наблюдая за тем, как Уилл давится уже четвёртым стаканом воды, и позволяет себе выдохнуть. Устало трёт напряжённые глаза и чувствует, как начинает болеть голова. Грёбанный Уилл, ни дня покоя с этим идиотом.       Как же всё-таки хорошо, что он решил его проведать сегодня. Это лето выдалось чертовски жарким. Генри открыл все окна в машине, а кондиционер включил на максимум — и всё равно обливается горячим по́том. Он ехал по делам и на обратном пути проезжал мимо дома Афтонов. В груди что-то противно заныло, заставляя Эмили сбавить скорость возле обросшего трауром и трагедией домом. С камнем на душе он проехал мимо, но спустя сто метров развернулся. Дверь ему никто не открыл, и Генри заволновался. Он знает, где Афтоны прячут запасной ключ, и без проблем вошёл внутрь. Встретила гостя тишина. Раньше его встречали объятья и радостные возгласы мелких Афтонов. «Дядя Генри пришёл!» — кричала Бетти и цеплялась Генри за ногу. Прыгала вокруг него и говорила, как она рада, что он зашёл к ним в гости. Из-за угла застенчиво выходил Кэссиди и спрашивал, как у дяди Генри дела. Майк, застрявший в пубертате, вылезал из своей норы, бросал мрачное «Здрасьте, дядь Генри», забирал из кухни что-нибудь вкусное, чем определённо перебьёт себе аппетит перед ужином, и уходил обратно к себе.       Но всё изменилось.       Генри всем телом ощущает, как сильно не хватает жизнерадостной Бетти, смущённого Кэсси и ворчливого, вечно чем-то недовольного подростка-Майкла. И Уилла — того Уилла, каким он был до. А сейчас его нет: он похоронен в вечном трауре, практически там же, где гниёт его семья. Как же больно.       Генри мотает головой и старается об этом не думать.       Зал и кухня оказываются пустыми. Майкла дома нет, Генри это понимает по отсутствующей в прихожей обуви и гробовой тишине. Уилл как-то упоминал, что сын уходит к друзьям почти каждый выходные. Сегодня суббота. Генри на секунду задумывается о том, не бывает ли Уильяму одиноко.       Генри не находит его в гараже, где обычно и торчит бо́льшую часть времени. Помещение сильно захламлено: рабочие инструменты и какие-то детали от аниматроников валяются где ни попадя, чертежи разбросаны по полу, а посреди гаража стоит фиолетовый автомобиль, отремонтировать который у Уилла руки что-то не доходят. Слишком много дел, слишком много работы. А самого Уилла нет. Генри находит его на заднем дворе. Без сознания. Под полуденным солнцепёком. Генри стоит столбом несколько секунд, не сразу осознавая, что вообще происходит. А затем ругается и бежит к Афтону.       Придурокпридурокпридурок       Генри трясёт его и бьёт по щекам, зовёт по имени и просит очнуться. Его покрасневшая кожа горит, а фиолетовая рубашка вся мокрая от пота. На лице и траве багровыми пятнами застыла тёкшая из носа кровь. В сознание он не приходит, и Генри встревоженно ругается. С трудом поднимает Афтона на руки и несёт в дом. Укладывает бессознательного мужчину на диван и трогает его лицо — горячее. Генри раздевает его до белья, обливает холодной водой, стирая засохшие пятна крови, и только затем даёт понюхать нашатырный спирт. Уилл, наконец, приходит в себя, и градус тревожности значительно падает. С ним всё хорошо.       — Я с тобой с ума сойду, — вздыхает Генри, качая головой. Уилл уже допил воду, и теперь Генри наблюдает, как он прикладывает холодный компресс к всё ещё красному лицу. Генри со вздохом поднимается и трогает чужие лоб и щёки. Остаточный холод от мокрой тряпки быстро сходит, и кожа снова горит огнём. Генри хмурится. — Совсем о себе не думаешь. И обо мне тоже, судя по всему.       — Ты знал, что Полудница, по славянской мифологии, приходит в период от цветения до жатвы злаков? И приходит исключительно в полдень? — вяло спрашивает Уилл, едва борясь с навалившейся сонливостью. Спать хочется уже давно, а после обморока желание, наконец, погрузиться в долгожданный сон наваливается неподъёмной тяжестью на веки, но Уилл упорно держит себя в сознании. Хочется побыть с Генри ещё чуть-чуть. Побыть с тем, кто во снах ему является в образе прекрасной, яркой дамы, а в жизни — светит настоящим солнцем.       Солнцем, настучавшим ему по голове.       — От того её так и назвали, разве нет? — логично предполагает Генри, абсолютно не понимая, к чему тот ведёт. Солнечный удар вышиб ему последние мозги? Или это просто бред? Но нет, Уилл говорит вполне осознанно и адекватно, разве что вяло и очень-очень сонно. Мужчине явно не помешает хороший сон в мягкой постели и под кондиционером или вентилятором, а не под палящим солнцем в такую жару, как это было полчаса назад. Генри всё ещё слегка потряхивает от переживаний, а в груди как-то неспокойно. Но всё уже в порядке, всё обошлось.       — И ты… — отстранённо говорит Уилл и прикрывает глаза. Генри на секунду думает, что Уилл потерял сознание, но тот продолжает говорить: — ты пришёл ко мне в полдень, в период от цветения до жатвы плодов моей кропотливой работы. Ещё и в полдень.       — Твои аниматроники могли бы и подождать, — ворчит Генри, игнорируя слова Уилла. — Ты вообще на кой чёрт выперся работать на улицу?       — В гараже нет места.       — Прибраться не пробовал? Или после смерти Клары ты… — «совсем забыл, что такое уборка?» не договаривает Генри, быстро заткнувший себе рот, когда осознание смысла собственных слов доходит слишком поздно. — Чёрт, п-прости, Уилл, я не это имел в виду.       Уильям устало смеётся. Генри слышит в его смехе горечь.       — Всё в порядке, приятель. Ты прав, мне стоит взять перерыв, верно?       Генри кивает и не говорит больше ни слова. Он чувствует, как горло сжимает вина. Хочет сказать что-то ещё, но нужные слова в голове никак не вяжутся. Генри ощущает себя чертовски беспомощным, когда понимает, что абсолютно не знает, что сказать. Как поддержать. Как утешить. Весь словарный запас он израсходовал ещё давно (когда умер Кэссиди). Впитал в себя все слёзы Уилла (когда умерла Бетти) и поглотил в себя всю горечь от боли и утраты (когда Клара покончила с собой).       Однажды они сменились ролями (когда пропал Сэмми). Интересно, если это произойдёт снова, Уилл будет в состоянии ему помочь (если вдруг умрёт Шарлотта)?       Генри не хочет об этом думать, но мысли так и лезут в голову. Дьявол…       — Ты снился мне в образе Полудницы… — вдруг подаёт голос Уилл. Он кажется таким уставшим и замученным, казалось Уилл вот-вот уснёт снова. Но продолжает держать себя в сознании, смакуя этот момент, словно ничего приятнее в его жизни больше никогда не будет. Что Генри больше не придёт к нему, не ворвётся, вот так нагло, в его дом, не спасёт его от смерти от испепеляющего солнца и больше никогда не явится к нему во сне в образе Полудницы. — Мы так прекрасно целовались.       Генри не понимает: «мы» — это Уильям и Генри или Уильям и Полудница? А есть ли разница?       — Уже променял меня на какую-то шлюху из своего сна? — ворчливо (шутливо, конечно) отзывается Генри, и Уилл смеётся, и его смех кажется Генри прекрасной музыкой.       — Ты был так же прекрасен, как и в жизни, — мечтательно произносит Уилл и прикрывает глаза. — Ты был таким же красивым, с такими же рыжими волосами, зелёными глазами и бесподобным звонким голосом.       — Только я был бабой.       — Ты был прекрасной девушкой, в которую я влюбился с первого взгляда. — Уилл открывает глаза и смотрит на Генри, и тот читает в его взгляде бесконечную любовь и заботу, отчего на душе становится чертовски тепло и приятно. — Как и в жизни. Я влюбился в тебя с первого взгляда, когда впервые встретил тебя в колледже, — его ладонь ложится на разгоряченный лоб, и Уилл театрально вздыхает. — О, Генри, моя безграничная любовь к тебе ударила меня по голове солнечным ударом.       М-да, Шекспир перевернулся в гробу.       — Льстишь, поганец.       — Полудница является в период от цветения до жатвы злаков. — повторяет Уилл, вяло взмахивая рукой. — А ты явился ко мне в полдень, в период от цветения до жатвы плодов моей кропотливой работы. Чувствуешь связь?       — Я чувствую лишь то, что у кого-то начинается бред от температуры. И если прямо сейчас не вызвать врача и не поставить дюжину уколов в задницу, то Полудница явится к нему наяву и отсечёт серпом его пустую башку, — злится Генри и уходит на кухню за пятым стаканом воды. Конечно, он это не всерьёз. Знает ведь, как Уилл терпеть не может врачей, а уколов — до смерти боится (но никогда этого не признает), и поэтому никогда не сделает ему больно и неприятно. Но потыкать его носом в нравоучения всё же нужно, чтоб знал, как работать без продыху, так ещё и на улице в такую жару, при том, что Уилл ни холод, ни жару совсем не переносит. Иначе Полудница Генри в следующий раз это просто так не оставит.       — Эй, Хен, — произносит Уилл вслед удаляющемуся Генри. — Я люблю тебя.       Генри замирает посреди кухни со стаканом в руке. Смотрит на пустое изделие и чувствует, как хочет разможить его об тупую голову тупого Уильяма Афтона. Но он этого не сделает (жаль), за него уже это сделала его тупая Полудница из его тупого бредового сна. Он вздыхает и чувствует, как на лице невольно плывёт улыбка. В золотых лучах он светит ярче солнца.       — Я тебя тоже, Уилл.