Хён, научи

      Хёнджин совсем юный, нелепый и по-мальчишески нескладный. Едва переставляет ноги в танцевальном классе, толком ничего не умея. Минхо, конечно, не педагог, но группа вроде бы для продвинутого уровня, и он не понимает, что тут забыл младший.       Это немного раздражает. Ведь учитель тратит время, чтобы повторить в сотый раз то, что остальные давно запомнили. Семеро одного не ждут, но почему-то к Хёнджину особое отношение.       Младших всегда опекают.       Минхо мысленно закатывает глаза, когда Хван неизменно является в зал строго по расписанию (он-то каждый раз надеется, что тот не придёт, и занятие пройдёт по-настоящему продуктивно).       У Хёнджина длинные ноги и худое подвижное тело, которым он плохо управляет. Хёнджин красивый и артистичный, из него запросто можно слепить что-то очень стоящее, только Минхо всё ещё не тренер и рассуждает с позиции усталого старшего, которому со своими навыками бы управиться.       Хёнджин пока что объективно тянет команду вниз.       А ещё Хёнджин надоедливый, гиперактивный, но при этом немного застенчивый. И почему-то с первых дней своей сомнительной карьеры танцора липнет именно к Минхо. С ним здоровается первее всех, у него шёпотом спрашивает всё, что не понял, а поэтому на тренировках обязательно встаёт рядом, по правую руку. Ему написывает в соц.сетях под предлогом, что забыл время недавно поставленных тренировок, хотя Минхо на третий раз подобного сообщения закрепил расписание в их диалоге.       С Хёнджином как-то сложно. Когда он рядом, Ли о нём не думает – его и так слишком много. Но когда они расходятся по домам, иконки в мессенджерах и песни в плейлисте мелькают лицом младшего перед глазами, если опустить веки.       Минхо воспринимает его как ребёнка, хотя Хёнджин уже и школу окончил, и вроде даже не на первом курсе, а выше. И, наверное, можно было бы подружиться, но мешает флёр непроходящей неловкости и время от времени скребущегося за рёбрами раздражения.       Минхо вообще не особо хорош в разгадывании своих чувств.       Чужих – тоже.       В этот раз Хёнджин мнётся всю тренировку и даже не болтает, странно молчаливый, только бросает косые взгляды. У него уже получается лучше танцевать, гораздо, но после, когда почти все покинули зал, он неожиданно подходит и просит, нервно заломив пальцы:       – Хён, научи меня, пожалуйста... Ну, сегодняшним связкам, если не торопишься.       Возможно, стоило этого ожидать когда-то. Вроде, Хёнджин в основном только с ним и общается из всей группы. Минхо не сложно, он задерживается, и младший, может быть, успевает пожалеть о своей просьбе, потому что он выжимает из него семь потов, заставив прогнать хореографию несколько раз с минимальными перерывами. Хёнджин внимает каждому совету с открытым ртом, глядя, как на просветленного. Минхо это немного льстит.       Лёд между ними оттаивает довольно сильно, к концу тренировки они смеются над чем-то – Минхо не запоминает. Хёнджин и правда подаёт надежды, и он очаровательный в общении, когда перестаёт замыкаться и расслабляется тет-а-тет.       Подружиться и правда неплохая идея. Больше не хочется закатывать глаза от появления младшего. Минхо находит своё личное вмешательство в его обучение продуктивным, кажется, что Хёнджин выделяется в худшую сторону на фоне группы всё меньше. И на местном небольшом конкурсе даже вместе с ним они занимают достойное призовое место.       Минхо рад и треплет по волосам, а потом за плечи притягивает к себе, и Хёнджин почему-то краснеет до самых ушей и прячет лицо в ладони, ткнувшись ему в объятия.       Через несколько дней они ещё раз остаются одни, чтобы разобрать сложный кусок нового танца, и Хёнджин опять краснеет, а потом бледнеет, и выдаёт неожиданно, будто шутку, крутя туда-сюда крышку на горлышке пластиковой бутылки:       – Хён, научи меня целоваться.       Минхо смеётся. Хёнджин тоже, а потом, потупив глаза, становится серьёзным, прикусывает губу и упорно больше не смотрит на старшего. Оба тонут в тяжёлой тишине, пока Ли не переспрашивает. Зачем? Не умеешь? Правда хочешь?       Минхо ловит себя на мысли, что ждёт с нетерпением ответа да, правда.       У Хёнджина дрожащее дыхание, напряжённые плечи, а губы мягкие, тёплые и солёные. Он и правда не умеет целоваться, но расслабляется постепенно, несмело приоткрывает рот и закрывает глаза.       Минхо целует так же, как учит танцам – показывает один раз, другой, заставляет повторить за собой, а потом до изнеможения практикует, пока не кончится воздух в лёгких.       Оказывается, целовать Хёнджина очень приятно, и так же приятно смотреть на него, растерянно-взбудораженного и, кажется, в лучшем смысле ошеломлённого.       Минхо тоже отчего-то смущается. А в зале так жарко, будто вентиляция совсем не работает.       Они ещё раз целуются сразу на следующей тренировке, в раздевалке, когда зал полон людей и кто-нибудь опоздавший в любой момент может зайти. Хёнджин быстро и крепко прижимается к нему всем телом, впечатывается в губы, неопытно и мило мажет кончиком языка сквозь нижнюю, отодвигается и шепчет:       – Я просто хотел закрепить урок.       Минхо вздыхает, застигнутый врасплох (сердце бьётся сильно и не хочется этого признавать). Он отворачивается к своей сумке и независимо комментирует:       – Ты пока ещё плох.       Возможно, им не следовало превращать в рутину внеурочные тренировки наедине друг с другом, когда в студии давно никого нет, кроме вечерней йоги этажом выше. Но думать об этом поздно.       Дни идут, и с Хёнджином уже не так сложно, как было раньше, а без него уже скучно и как-то неправильно. И хочется чего-то, но признаваться себе в этом страшно, потому что всё ощущается сильно, на грани.       В среду вечером, ровно через неделю после того, как они уже в третий раз целовались украдкой, окружённые зеркалами пустующего зала, всё падает в пропасть.       Минхо действительно не помнит, как Хёнджин оказался полураздетым, сидя на его коленях, когда оба они упали на маты в углу зала, но он определённо несёт за это ответственность. За всё несёт: за быстрые, жадные, влажные, уже не неумелые поцелуи; за руки, скользящие по горячей, липкой коже; за следы, расцветающие под губами вдоль шеи младшего; и за звуки, которые тот издаёт и пока ещё пытается подавить.       Хёнджин снова несмело подошёл ближе, взволнованный ещё сильнее, чем прежде, и Минхо понял сам ещё до того, как тот выдохнул, доверчиво прильнув к нему:       – Хён... научи.       Теперь, когда спина Хёнджина касается потёртого кожзама, а длинные волосы, высыпавшиеся из хвоста на затылке, липнут к взмокшему лбу, Минхо с трудом цепляется за крохи самообладания и какого-то здравого смысла. Невозможно перестать его целовать, трогать, гладить ладонями напряжённо втянутый живот, часто вздымающуюся грудь, касаться твёрдых чувствительных сосков и ловить ртом дрожащие вздохи и постанывание.       – Тебе нормально впервые вот так, в каком-то зале на полу?.. – Минхо не может промолчать. Но ни в чём не упрекает и не унижает.       Беспокоится. И держит себя в руках.       Но уже не в силах продолжить контролировать это, когда Хёнджин обвивает руками шею и запальчиво шепчет, прильнув губами к его губам:       – Если с хёном, то да.       Если с хёном, то да – набатом стучит в голове, пока Минхо целует его до потемнения в глазах. Губы влажные и становятся горячими от трения и несдержанных укусов. Хёнджин тоже горячий, пахнет потом, чем-то очень приятным – парфюмом, наверное, или кондиционером для белья – и жаром. Мечется под ним и тяжело дышит, гнётся в руках, ладонями беспокойно хватается за плечи и за спину.       Минхо стремится покрыть отпечатками губ всю его кожу от горла до самого пупка и ниже, когда пальцы оттягивают вниз резинку шортов. Хёнджина размазывает по матам, его живот напрягается и вздрагивает чуть ощутимой судорогой под языком, лизнувшим подвздошную косточку. Он закрывает лицо руками и глухо стонет, а Минхо гладит его сквозь шорты и сквозь бельё, ртом прижавшись уже к колену – выше, к бедру на внутренней стороне, удерживая то, чтобы Хёнджин от интенсивности чувств и с непривычки не зажимался.       Если с хёном, то да – об этом Минхо думает, когда приспускает двойную ткань вниз и оглаживает пальцами наголо, размазывает липкую вязкость и сжимает в ладони, заскользив поступательными движениями. Хёнджин невероятно чувствительный и отзывчивый. Тянет руки, обнимает и дёргает к себе, захныкав в плечо и подрагивая бёдрами.              Его так ещё никто не касался, и вроде это не что-то слишком впечатляющее, не что-то, что он не смог бы сделать сам, но почему-то всё равно ощущается как потрясение – в миллион раз приятнее и лучше. Он тычется носом Минхо в щёку, стонет через раз сквозь частые вздохи, и старший сам чувствует, как он почти умоляет о поцелуе.       Нет ничего, что Минхо впредь ему не дал бы.       Хёнджин мычит и зажмуривается, отчетливее дрожит, хаотично отвечает ему. Его колени дёргаются друг к другу, натыкаются на тело Минхо и слабо стискивают его, и он принимает это за явный знак не останавливаться и даже не замедляться, покуда Хёнджин не доходит до исступления в его руках, снова откинув голову обратно на маты и раскрыв рот в немом стоне сквозь дрожащий шумный выдох.       Безумно красивое зрелище, которое у Минхо отпечатывается на внутренней стороне век. Он весь просто безумный, отдавший хёну такой подарок с во многом наивной непосредственностью. С обезоруживающим доверием.       Если с хёном, то да...       Поцелуй перетекает в медленный и успокаивающий, чистая рука приглаживает тёмные, встрёпанные волосы. Хёнджин зарывается в его объятия, как в одеяло, и горячо дышит в грудь, нагревая ещё сильнее раскалённое тело там, где заходится, как ненормальное, сердце. Кажется, Минхо шепчет ему на ухо что-то милое и мягкое, совсем ему не свойственное, но слова находятся сами и сами просятся наружу, и ему приятно, что Хёнджин от них издаёт смущённый смешок.       Минхо не может взять для себя ещё больше в этот раз. Всё-таки не здесь, не так, не в это время. Но теперь он надеется, что Хёнджин будет вести себя ещё более надоедливо, не отстанет и будет нуждаться в новых знаниях.       Потому что Минхо нравится его учить.