Рас-теряться

Михал Лексеич ждет прибытия поезда. В этом странном месте все оказалось не так, как писали в книгах и интернетах. Соседи рассказывают, что в поезде обязательно приедет его Танечка. Или он подсядет к ней, и они помчатся дальше, дальше. Прочь от этого темного вокзала, больше похожего на брошенную станцию метро. Подъезжает новый состав, лязгает сочленениями. Пахнет так ностальгически-знакомо, что Михал Лексеич с удовольствием раздувает ноздри. Жженая резина, подгоревшая пыль и машинное масло. Как в жизни: сессия, Ленинград, горячий механический воздух в лицо, гомон сотен людей, звон трамваев, молодость, азарт экзаменов, нетерпеливое ожидание оценок, домой-домой, к Танечке и детям. Все ясно, четко, прозрачно. Михал Лексеич растерянно мнется, заглядывает в туманные окна вагона, что остановился перед ним. Внутри пустые кресла. В голове у Михал Лексеича тревожно стучит, он пятится, пятится, пятится. Замечает, что на окнах как будто человечьи фигуры, иногда сдвоенные. Можно представить, как вагоны шли сквозь холодный дождь, отчего окна изнутри запотели, а жар дыхания проплавил силуэты в мороси. Михал Лексеич оглядывается, выискивает взглядом соседей — Наталью, Серого — они были добры к новоприбывшему. На перроне шелестящая неясными голосами тишина. Кто-то входит-выходит из гостеприимно раздвинутых дверей. Только не видно кто. Михал Лексеич трет глаза. Яснее не становится. — Да не пугайся ты так, миленький, — говорит возникшая за правым плечом Наталья. Михал Лексеич все равно подпрыгивает. — Почему дождь? — А-а-а, ты видишь так, да? Я вот пыльные вагоны вижу. Окна грязные. У нас в степи, бабка еще говорила, в начале пыльной бури уходить хорошо. Ветер в спину, когда, хорошо, быстрее долетишь до неба. Наталья слабо улыбается сомкнутыми губами, прижмуренные глаза ее исчезают в морщинках. — В дождь уходить хорошо, — бурчит он. Отворачивается к поезду, всматривается в плачущие окна, в пустые дверные проемы. Моргает часто-часто, загоняя дождь вовнутрь себя. В груди снова муторно, будто вода и вправду затекла и мелко плещется, обжигая холодом нутро. И ничего не понятно. — Не твой, знать, поезд. Жди дальше, — наставительно говорит Наталья. — Глупое чистилище какое-то. — Ты другие видел, нет? — Должны быть ангелы что ли, — раздражается Михал Лексеич. — Странно, что никому нет дела до нас. — Номерки на ладони писать? — ехидничает Наталья. — Хорошие кресла тогда взяли, — мечтательно вздыхает Михал Лексеич. — Лет двадцать отслужили, легкие, Танечке нравились, что двигать хорошо при уборке. Ленты растянулись, жалко, поролон рассыпался. Он начинает подробно описывать устройство кресла, водя руками в воздухе и снова ощущая гладкие тонкие ножки, на диво крепко сидящие в пазах, ребристую ткань гобеленовой обивки, эх, не то что нынешние, надорвешься, пока приподнимешь, пылесборники проклятые, плюшевые, чистить морока. Наталья мерно, как восточный божок на полке, кивает, щурится, вспоминает, верно, свои очереди, ковры, паласы и несносимые сапоги. — Тоже дождь был, когда на помойку снес их. Да-а, — Михал Лексеич тоскливо вздыхает. Ничего хорошего в том не было. Стояли два его добытых с боем трофея еще с неделю, расплываясь в хлам, а он все представлял необозримую свалку, ощетинившуюся ножками стульев, кресел, шкафов. Он вскидывает голову и гордо добавляет: — Зато я спас отличные книжные полки, знаешь, такие, на рельсах. Михал Лексеич осекается, неуклюже топчется на платформе. Поезда нет. — А где… — Я же говорю, не твой, значит. Ну, так что там с полками? — Наталья, ты казашка что ли? — Михал Лексеич изучает широкое довольное лицо. — Я в ваших краях детство провел, не помню таких баек про пыльные бури. — Теперь-то не все равно? — улыбается Наталья. — Расскажи лучше про детей. Михал Лексеич подозрительно хмурится. — Ты точно не из этих? — Кого? — Проверяющих. Наталья дребезжит смешком, как крышка на эмалированном бидончике. Михал Лексеич бредет по пустой платформе. Становится ватно-тихо, как в тот день, когда зять позвонил и сказал, что он больше не может терпеть жену-наркоманку. Отчего у его Юленьки было такое одутловатое старушачье лицо? Она же совсем недавно закончила школу, как же. Такая молодая, здоровая, спортивная, только сын ее уже говорит басом. Ничего не понятно, куда пропали годы, зачем его Юленьке были нужны те страшные препараты, если только травмы эти спортивные… Но спорт же хорошо? Здоровье же? Михал Лексеич тут же оглох и побежал по врачам. Танечка вроде бы снова болела коленями, но это было известное зло. А Юленьке помогли, да, хоть немного. И не он. В ушах тонко звенит. Михал Лексеичу встречается удачная лавочка. Он придирчиво изучает ее, садится. Думает, что сидеть тут совсем не хочется, а хочется ходить и ходить по нескончаемой темной бетонной полосе, шагать через красные, вспыхивающие полосы. Приятная подсветка, такая была у него для проявки фотографий. Сын ее просто обожал, так бы и жил в ванной, наблюдая за появлением людских силуэтов на фотобумаге. Как он там? Достает ли хоть изредка рассохшийся бархатный альбом, смотрит ли на него, на них, на себя-малого? Может продал на авито, кредиты же, будь они неладны. Как не прячь по шифоньерам и плотным конвертам, а все равно фотокарточки блёкнут. Проявка наоборот. Последними исчезнут глаза, не белозубая улыбка, врут кошачьи сказки. Почему никто не скажет, как правильно? Удивительно плохая организация. Михал Лексееич раздраженно постукивает ладонями по коленям. Было бы неплохо достать из холодильника творог, сметану, баночку меда, потом еще лекарства, да, до обеда раскладывать все в строгом порядке, заводить будильник на кардиомагнил, будильник на каптоприл, будильник на завтрак, во втором телефоне будильник на позвонить сестре. Танечка бы страшно ругалась, страшно, говорила бы, что уже вернулась с прогулки, а он все еще возится со своей мулениной, а он бы сердился, показывал ей в сотый раз как правильно варить кофе, а не пить ужасную растворимую дрянь. Михал Лексеич трет грудь сквозь любимую мягкую рубашку. Нормально все, уже ничего не должно болеть, а ноет, отдает в локоть. — Фантомные боли, — поддакивает Серый из-за левого плеча. Михал Лексеич дергается, внутри что-то подпрыгивает, толкает воздух сквозь сжавшееся горло. — Госссподи! — Я не он, — глумливо хихикает Серый. — Подвинься, Лексеич. — Кофе хочу. И чтоб за окном дождь, а дома тепло и лампа. — Ну так хоти, — Серый пожимает плечами. — Фантомные удовольствия можно получить так же, как и фантомную боль. — Я? Сам что ли? — теряется Михал Лексеич. Серый смотрит серьезно, на лбу залегают две симметричные складки. Он уже не похож на безликого соседа с ходовым именем-прозвищем. Михал Лексеич пребольно стукается затылком о колонну, к которой прислонена лавочка. В голове светлеет, всплывает страница Юлькиного учебника по геометрии, его собственный возмущенный голос: «какая еще кон-гру-энт-ность??? Госспади, придумают же. В наше время это называли тождеством». — Тождество, — шепчет Михал Лексеич, — тор-же-ство. Он жмурится, мрамор приятно холодит затылок, правая рука сжимает шершавую ручку керамической кружки. Она тяжелая, так и норовит выскользнуть, поэтому Михал Лексеич упирает горячее донце в бедро. Ноздрей наконец-то касается самый вкусный парок в мире. По жестяному подоконнику несильно барабанят капли, глухо бубнит телевизор, неразборчиво спорят, все повышая голос сын с дочерью. «Отдай ты ему, уступи младшему братику, Юлия», — вроде бы говорит Танечка. Михал Лексеич думает, что надо было не так, не молчать. Запах кофе становится неприятно-кислым. Михал Лексеич открывает глаза, смотрит в свою привычную кружку, полную до краев. Рука подрагивает, капли пачкают штанину. Пусть лучше постоит на лавке, рядом. — Вкус должен быть тоже, — безразлично говорит Серый. Он встает и уходит, быстро пропадая в тенях. Михал Лексеич складывает ладони домиком, постукивает пальцами друг о друга. Он не знает, как называется то, что он чувствует. Теперь и не спросишь у Юленьки, что она тогда рассказывала матери-то про занятия с психологом. Было про чувства, было. Проклятая глухота. Только и помнит «не знала, что так больно, бу-бу-бу, любви, бу-бу-бу, мам, мне стало, бу-бу-бу». — А что, в чистилище психологи по штату положены, — говорит в пустоту Михал Лексеич. — Расскажите мне всё, больной, — немедленно отзывается Наталья. — Я не больной, — ворчит Михал Лексеич. — Это место само по себе такое. Наталья выписывает кистью в воздухе круги. — Наталья, ты здесь давно? — бухает Михал Лексеич. Сердце, как настоящее, частит. — Наверное, вечность, — легко улыбается Наталья. — А зачем? — Жду свой поезд, приглядываю за тобой, ищу себя, — она загибает пальцы, перечисляя. — Но заче-е-ем? — сквозь зубы стонет Михал Лексеич. Наталья задумчиво почесывает ногтем висок, теребит пегую прядку, выпавшую из аккуратного узла волос на макушке. — Мне это нужно. Прежде чем я сяду в свой вагон, — она по-кошачьи щурится, — пыльный-пыльный, чтоб аж песок слоем лежал, раскаленный, правильный, я хочу найти то, что растеряла в жизни. Оно внутри, но пока не находится. Михал Лексеич закрывает лицо руками. Он опять ничего не понимает. А ему, а ему… Далекий вскрик паровозного гудка прилетает вместе с волной пахучего воздуха. — Зачастили, — ворчит Наталья, прежде чем исчезнуть. Михал Лексеич вскакивает, с жадным любопытством считает мелькающие вагоны. Короткий скрежет, остановка. Опять перед ним запотевшие стекла и вытаявшие силуэты. Смазанные следы рук и в уголочке нарисованная рожица. Снова гул голосов на грани слышимости. Шаги. В широком дверном проеме стоит его Танечка, молодая, крепкая, как гипсовая девушка с веслом. Только в приличном цветастом платье, а не в позорных сатиновых трусах и майке. — Мишка, ты чего тут старый такой? Растерялся? — говорит она смешливо. — Танечка, — суетливо топчется на месте Михал Лексеич. — Ну я, — она смотрит вдоль пустых сидений. — Я правда рада была увидеться. Пока-пока. — Но как же… Столько лет… Танечка отрицательно качает головой. — Да отлично ты без меня, — отвечает она на незаданный вопрос. — Только соберись. Когда-нибудь встретимся. Михал Лексеич делает шаг назад, падает на лавку, нащупывает остывшую кружку. Холодный кофе горчит сильнее. Михал Лексеич моргает. Поезда больше нет. Ванную заливает красная подсветка, он мягко притапливает бумагу пинцетом, проявитель идет волнами, очертания крепко сцепленных рук только намеком, плечи, оправа очков. Первыми появляются ремешок и циферблат часов. Его подарок, да. Стрелки показывают вечность.