Бездельник

      Ночь. Я глубоко вздохнул, выпуская последнее колечко дыма из папиросы, попутно бросая на пол и раздавливая. Точно так же, как я сделал со своим честолюбием. Спрятал руки в карманы шерстяного пальто и медленно прошёл — скорее, инстинктивно зашагал — дальше по Бородинскому мосту, разглядывая тихие воды реки Москвы. Я тихо напевал под эстраду Пугачёвой. Птиц не было: лишь я, фонари и чистый воздух остались в мире. А музыка не просто сопровождала меня, она являлась частью моей души, но в то же время не отзывалась где-то там. Я не был сосредоточен на словах, это происходило инстинктивно, чем осмысленно с открытым наслаждением. У меня было дело далеко отсюда, и оно называется «мыслить».       Несмотря на позднее время около одиннадцати часов, я не спешил вернуться домой и зарыться в клетчатый плед, целуя жену будто в последний раз и балуя детей, будто снова никогда их не увижу. Нет, конечно. Я со спокойствием остановился у фонарного столба и протёр руки с перчатками без верхней части пальцев. Зима ещё не наступила, но осень заканчивалась и стала неохотно отдавать право на природную кисть, всё ещё предпринимая попытки разукрасить всё в жёлто-оранжевый и красно-золотой. Клубок пара давал знать о холоде, но тёплая одежда спасала меня от меланхолии и потери, и так уже находящихся в убытке, сил.       Я снова вздохнул, принимая в разум мелодию и гармонично протянутые слова. Я не задумывался о смысле. Я не хотел. Искать смысл бессмысленно. Это заводит в тупики, заставляет плакать при осознании истинной причины и смотреть вдаль, ожидая птиц, то есть других мыслей, не занятых неким далёким смыслом и значением.       Я был один. Мост пустел, ветер жалобно завывал, а луна скрылась за густыми тучами, будто стесняясь земного шара. Где-то вдалеке, на другом конце моста, проезжали машины и, странно, люди только сейчас начали просыпаться... так поздно, а пора спать. Река не бушевала, сегодня было как-то спокойно. Морозы ещё не начались, так что какие-то маленькие волны я мог разглядеть. SDAT-плееру, кажется, тоже не страшен холод. Карман давал то минимальное востребованное количество тепла, так что я не беспокоился насчёт этого. Хотя, думаю я, скоро это барахло сломается. Слишком старый плеер, придётся расстаться... Не знаю когда, так что сегодня я решил насладиться музыкой.       Облокотившись о поручень моста, я наблюдал за быстрым ходом туч. Где-то там, вверху, в небе, было неспокойно, неудобно и шумно, а тут, на земле, всё застыло. С каждым днём становилось всё темнее, создаётся ощущение, что солнца нет уже несколько лет. Приходит тоска по этим дням, по таким светлым, тёплым и солнечным временам. Дома тоже тепло, но так суетливо. Работа, еда, дети. Помню времена, когда звал, ещё просто восхитительную женщину, на свидания. А теперь она моя жена. И вроде так хорошо, и вроде всё хорошо, но так много этого всего...       Я вытащил из кармана «Беломорканал» и посчитал оставшиеся папиросы. Ничтожно мало. Я решил оставить последние две на завтра, когда точно так же буду возвращаться с труда и размышлять о своём, заодно зайду в какой-нибудь киоск. Сегодня был тяжёлый день и мне пришлось задержаться, зато позже, завтра, я посмею себе потратить двадцать две копейки на двадцать пять штук вреда.       Спрятал коробку обратно в карман и вздохнул. Вместо курения достал плеер и переключил станцию. Прочитав странное — в хорошем смысле, точнее незнакомое — название «Имени и в память В. Цоя», я прислушался. Никакого звука, лишь тихий белый шум. И вот когда в карманном SDAT-плеере в наушники на всю громкость зазвучал хриплый голос Цоя, то я сразу же ощутил себя по-другому. Пусто. Неполноценно. Но так легко.       Он пел о солнечных днях, о неизвестной однокласснице, о пачке сигарет и о том, что сердца требуют перемен. В этом был какой-то смысл. Его не надо было искать. Он здесь, перед носом. Знакомый и родной, простой, но такой далёкий. Слова песен я знал наизусть ещё со школы, ещё с того времени, когда ночь была светлее, трава зеленее, а люди намного добрее. Я понимал это желание народа, общего разума, пожать руку Виктору. У меня не было сил подпевать, но не потому, что я не хотел. Я думал не о словах, а о том, что находится за ними. Ностальгия по простоте, по тому несуществующему мирному периоду времени.       Цой будто находился где-то тут, будто это я держал соло-гитару вместо Каспаряна, будто я лично его знал и вспоминал годы, якобы проведённые вместе. Появилось призрачное желание не существовать, а жить, истинно и счастливо, всегда и вечно. Каждый момент казался таким простым и любимым, каждое мгновение ощущалось по-другому, как-то ценно. Холод, вода, воздух, тёплая одежда, папиросы. Это всё стало понятным, родным, востребованным моему существу, разуму и его желанию истинной жизни.

Гуляю, я один гуляю Что дaльше делать, я не знаю

      В этот момент я шёпотом начал подпевать и, будто по природному инстинкту, качать головой под барабаны.

Нет дома, никого нет дома Я лишний, словно куча лома

      Я вздохнул и остановился, открыв глаза. Где-то вдалеке, сквозь наушники, начали бить часы. Неожиданно стало стыдно. Пора к жене. Не думаю, что Виктор одобрил бы моё игнорирование любви к своей же женщине, с которой мы действительно пережили много воспоминаний. Я, наконец, поспешил к душевному теплу где-то в центре. А радиостанция продолжала подталкивать меня больше не бессмысленно шагать, а идти. Куда-то, а не к чему-то. Зачем-то, а не почему-то.       Я про себя улыбнулся и не стал придумывать оправданий. Я слушал советы , спасибо, амигос. Мне нужно было что-то для цели, желания жить. И я не уверен, что именно сейчас это «что-то». Но я не нуждался в пояснении. Оно снова где-то, в неизвестном месте, далеко, ведь я потерял, ведь позволил себе случайно выпустить эту ценность. Теперь мне снова понадобится целая жизнь для размышлений и каким-то выводам. Каким-то, без точного ответа, без точного вопроса, без точного смысла; таким личным выводам и значениям, что бесполезно будет делиться с другими, даже с теми, кто с тобой очень давно, ещё с детских времён.       Так что я вздохнул и мысленно пожал руку Цою.