Под тенью вистерии

Кадзуки еле разлепил глаза. Он чувствовал, как его трясет. Повернул голову, увидел скачущую на вороном коне Иларию. Повернул в другую сторону, а там широкая спина Яниса. Опустил голову вниз — понял, что скинут на спину бурого коня, как поклажа, и скачут они через поле с высокой травой, что режет пальцы. В лицо ударил жёсткий конский хвост, и Кадзуки снова потерял сознание. В следующий раз он очнулся в полумрачной клети. Все вокруг плыло, но удалось опознать висящий под потолком сушенный можжевельник. Вот Янис, стоящий рядом, и какая-то сгорбившаяся, маленькая старушка, развязывающая его хакама. Их голоса слышны словно через толщу воды, однако что-то еще можно разобрать. Старушка осмотрела ногу Кадзуки, уже полностью почерневшую до самого паха, покачала головой, растолола в ступке травы, в нос ударил запах рябины и бузины, что-то прошептала и приложила их к ране на ноге. Боли не было, всего лишь жар по всему телу. А затем бабушка плюнула на рану, размазала травы и стала шептать заговор: — Стань на камень, кровь не канет, нитка рвется, кровь печется. Сделала она так еще три раза, а после завязала хакама и стала выталкивать Яниса из избы. — Вовремя вы, милок. Хорошо хоть, колдун этот в ногу отраву подсадил. Не успела она еще до сердца доползти. — А что тогда? Умер бы? — Ишь чего спрашиваешь! Не кликай мне тут! Выходи давай, отдых ему нужен. К вечеру оправится. Подгоняя хлопками по спине, она выпнула Яниса из клети. «Такой огромный, а бабушке маленькой отпор дать не может, хотя и не с такими старухами боролся», — подумал Кадзуки и снова впал в небытие.

***

Как и предвещала старушка, проснулся он к закату солнца. Вспотевший, словно ошпаренный, вскочил на ноги, падая со скамьи и больно ударяясь лбом о пол. Где-то в углу упал веник, на балке под потолком качнулся серп, и Кадзуки от неожиданности дернулся. Его знобило, но в теле чувствовался прилив сил. Даже какой-то слишком сильный прилив. Ему ужасно захотелось сесть на коня да ускакать прочь, рубя на пути головы врагов. Однако ноги не слушались, оттого приходилось передвигаться на четвереньках. В клети было темно, но до двери Кадзуки все-таки дополз. Перед тем, как выйти, он ощупал себя: магатама, чётки, кагура, тэссэн и танто на месте. Не обокрали — и на том спасибо. Толкнув дверь, он вывалился из клети, упал в пыль и прищурился от красно-солнышка. Скрипя шеей, Кадзуки повернул голову и встретился взглядом с златокудрым мальчонкой, у которого из носа торчала сопля. С минуту они смотрели друг на друга, пока ребенок не протянул ему соломенную куклу и не улыбнулся беззубым ртом. Только после Кадзуки заметил позади него еще несколько ребятишек, столпившихся вокруг Яниса, который сидел на скамье у клети. — Очнулся? Хорошо! Вставай давай. Знахарка сказала, тебя расшевелить надо, чтоб кровь не застаивалась. Кадзуки попытался встать, но коленки были ватными, и он снова рухнул на землю, гневно щурясь на развеселившихся детишек и не менее радостного Яниса. Тот даже не дернулся, чтобы помочь — сидел себе на скамье да лениво глядел, как Кадзуки борется с непослушными конечностями. Наконец, у него получилось совладать с хилыми ногами. Тогда-то Янис и подошел, хлопнул его по спине, отчего органы чуть не вылетели за ребра, и потопал вдоль дороги. Кадзуки, путаясь в побежавших за ним детишках, пошел следом. Тени от клетей и изб тянулись поперек дороги, накрывали собой пробивающиеся сквозь тающий снег подснежники. Свежий ветер скрипел резными ставнями и разносил по воздуху гомон крестьян, снующих вокруг. Все они были чем-то очень заняты, но находили минутку остановиться: кто с коромыслом в руках, кто с веником да оглядеть чужеземца. Дети, будучи существами наглыми и любопытными, дергали Кадзуки за рукава каригину, причитая, зачем ему такие большие карманы. — Затем, чтобы детей туда прятать и в свое дупло относить! — устрашающим голосом рычал Янис, хватая мелких и поднимая их в воздух. Те кричали, смеялись, радовались, и, наигравшись, убежали прочь — к падающему на горизонте солнцу, к тающему полю, к танцующим девам. — Теперь они будут думать, что я нежить какая-то, — прокряхтел Кадзуки, все еще приходя в себя после колдунского проклятия. — А это не так? Ты буквально всегда ими окружен, уже и сам должен был нечистью стать. За эти двенадцать лет твоя способность притягивать нежить никуда не делась. Мы, пока сюда добрались, кого только не встретили! Тут Кадзуки встрепенулся, огляделся. Вспомнил кое-что. — А где остальные шимейцы? — спросил он и напрягся, переживая, что Янис все-таки использовал их для отвлечения и оставил в той башне. — Мы отправили их в другую сторону, к князю Владимиру. Там они кров найдут да на корабль до Хинодешимы смогут попасть. — А мы почему здесь? — Потому что кое-кто пострадал от колдуна. Если бы мы отправились со всеми, то ты бы умер на половине пути. А эта деревня была совсем близко. — Но нам надо в Хинодешиму. — Тише, тише. Суетливый, как и раньше, подгрибовничек. — Перестань так меня называть! — А ты мне кто, княже, что ли? — Янис остановился, присел немного, чтоб быть одного роста с Кадзуки, и от этого лицо его стало еще довольнее. «Смеётся над моим ростом? Глыба пустоголовая», — мысленно цокнул Кадзуки, но на лице же отразилось равнодушие. А на самом деле его всего распирало от того, как сильно изменился Янис. Сам-то он почти не поменялся: может, вырос чуть вширь и ввысь, мышцы крепче стали, осанка прямее, но лицо, как было моложавым с изящными чертами, так и осталось. Глаза, чуть уходящие внешними уголками вниз, еле заметно впали с возрастом, но из-за длинных нижних ресниц они не устрашали, а придавали миловидность. Ему бы шрама на лице, чтобы показать свой опыт в боях, да только от того, что он камигакари, шрамов на нем не остается. Даже ладони не огрубели после постоянных тренировок. На теле остались только маленькие шрамики, которые он получил до шестнадцати лет, до момента его пробуждения сил камигакари. Тем не менее, мужчиной он был крепким, и доспехи на плечах выносил, и катаной легко мог взмахивать, вот только рядом с Янисом казался меньше обычного. А из-за широкой одежды и вовсе стройным, как бамбук в осеннем лесу. Хотя на деле таковым не был. Янис же весь оказался покрыт отметинами постоянных военных походов. Теперь, когда он был в одной рубахе, без кольчуги, накидки и наручей, можно было разглядеть его крепкие, мускулистые руки, изрисованные различными шрамами вдоль и поперек. Те тянулись змеями под рукава рубахи, и можно было только представить, в какой рисунок они соединялись на прикрытой части тела. А лицо каким стало? Челюсть шире, нос грубее, глаза уставшие, словно войну с богами прошел, но с проблеском живой энергии. И небрежная щетина — поросль рыжих волос придавала ему мужественности. Только россыпь веснушек напоминала о том худеньком мальце из прошлого. И вот, разглядев парня поближе, Кадзуки внутри разгорался от такой несправедливости. Но за эти двенадцать лет он научился не показывать своих эмоций (почти), и, вздернув подбородком, ехидно ухмыльнулся. — Чего? — нахмурился Янис, который ожидал, что Кадзуки запунцовеет от раздражения. — Да так. Вспомнил кое-что, — он оттолкнул от себя Яниса, ушел вперед, оставляя за собой рыжего с ворохом мыслей «А что такого он там вспомнил?!». — Эй, ты хоть знаешь, куда идти?! — выкрикнул тот в белую спину парня. — К старосте? Думаю, нам в тот единственный на всю деревню терем, — указал Кадзуки на треугольную крышу с вертящемся на ней петушком. Он оказался прав. Именно туда и направлялись. Когда они подошли к терему, у которого их ждала Илария, то оттуда вышло несколько людей и с музыкой и плясками вынесли на вышитом полотенце хлеб с солью. Кадзуки даже немного подпрыгнул из-за внезапных возгласов. Староста с его женой и дочерьми глубоко поклонились гостям, протягивая им свежеиспеченный каравай. — Заходите, дорогие гости! Просим! Разделите с нами пуд соли! — звонко запела хозяйка. Янис хотел было показать Кадзуки, что да как делать, но тот, начитавшись всевозможных книг о Горденольском Царстве, сам отломил кусок хлеба, макнул в соль, и с широкой неподдельной улыбкой вкусил кушанье. Хозяева были в восторге — никто не ожидал, что чужеземец будет так уважителен к местным традициям. Войдя в терем, восторженные хозяева тут же усадили Кадзуки в красный угол — почетное место — и выставили на стол тарелку с самыми вкусными частями каравая, а хозяин — высокий старичок с длинной бородой — поднес всем сидящим за столом по куску хлебушка с солью. Рядом же, на скамье, поставили чашу с кашей из цельных зёрен пшеницы. От нее пахло мёдом и орехами. Шумно было в тереме, непривычно, видимо, оттого слегка тревожно. Кадзуки бегал глазами по расписным стенам, остановился на вырезанных из дерева фигурках с женским лицом и в венке, а затем заметил резные фигуры треугольника с завитками внутри — деревня эта поклонялась богине Лели. Накормить гостей успели только хлебом да солью. Старосту принялись дергать во все стороны жители, ведь Лельник был уже завтра. Худо было старичку оставлять гостей одних, но Янис успокоил его, сказав, что с радостью останутся на праздник, там и разделят вместе трапезу. Кадзуки мысленно его поблагодарил. Ему совершенно не хотелось есть. От двух кусков хлеба подташнивало, и он не представлял, как засунул бы в себя целый обед. Дождавшись, пока терем опустеет, Кадзуки закрыл окна и вернулся к столу. Взглянул на кашу, остывающую на скамье, а когда потянулся к ней, Янис выхватил ее и убрал в сторону. Выяснять причину его капризного поведения не было сил, поэтому Кадзуки задал другой вопрос. — Зачем ты пообещал им, что мы останемся на праздник? У нас нет на это времени, — тихо заговорил он. — Праздник уже завтра. А тебе отдохнуть надо. Переспим ночь, а на следующий день отправимся в путь, — пожал плечами Янис и, словно вельможа какой, закинул одну ногу на другую. — Ты лучше скажи нам, что за колдовство ты устроил в башне? И как так получилось, что мы теперь связаны? Он недоверчиво взглянул на Кадзуки. Тот машинально отвернулся в сторону двери, но по полу скрипнула табуретка. Илария выставила вперед ногу, постучала кончиком глефы по полу, словно говоря: «Только попробуй сбежать». А Кадзуки и не собирался. Выдохнул, обтер лицо руками и повернулся к Янису. На него смотреть было приятнее, чем прямо в испепеляюще-серые глаза Иларии. — Я— камигакари, — ответил он. — Колдун ебучий! — вскрикнул Янис, демонстративно вскинул рыжими бровями и блеснул издевкой малахитовыми глазами. — Не колдун! Угх, ты за это время вообще не интересовался Хинодешимой? — А надо было? Мне хватало и того, что ты писал в своих письмах, пока не прекратил…Ладно, не об этом сейчас. Так что за кашимыварим? — в его голосе скользнула нотка обиды. Кадзуки и сам хотел бы обсудить с ним то, как они внезапно прервали их переписку, но сейчас было не до этого. — Камигакари — это люди, которые обладают определенной духовной энергией, способной принять в себя ками, то есть, по-вашему, бога. — Так в тебя бог вселился! Поэтому глаза сияли? — Да, поэтому. — А связаны мы почему? — Когда камигакари достигает состояния такусэн, его душа становится нестабильной и тянется ко всему живому поблизости, чтобы уцепиться за силу ками. Но если камигакари в этот момент коснется другого человека, их души соединятся. Вот, что с нами случилось. — И как разорвать эту связь? — Нам надо будет обратиться к ками, которая в тот момент и вселилась в меня, и попросить её разорвать связь. — Так в чем проблема? Призови ее сейчас же, и дело с концом, — прыснул Янис. — Не могу. Я еще не стал синтаем, то есть, у меня нет постоянного покровителя. Просто так призвать определенного ками я не могу. Они сами решают, откликнуться на мои молитвы или нет. Поэтому нам и надо в главный храм Мицуха-но-мэ-но ками, чтоб попросить ее напрямую. — А сейчас сделать ее твоим постоянным покровителем нельзя? — все не унимался Янис. — Да если б мог, давно так сделал, — процедил сквозь зубы Кадзуки. — Силы камигакари открываются только при достижении шестнадцатой зимы. Остальные десять лет надо тренироваться, а на двадцать шестой год отправиться в главный храм пантеона всех ками в столице, где пройдет обряд инициации, на котором ками выберет себе сосуд. Звенящая тишина наполнила терем. Только запевания жителей деревни доносились через щели в окнах. Янис пару секунд хмурился, потом повернулся к Иларии. — А куда именно, ты говоришь, продали сестру? — Куда-то в Хинодешиму. — Поточнее узнать нельзя было? — Сам чего не узнал? — И вправду, сглупил, — он повернулся обратно к Кадзуки, прекрасно понимая, что спорить с Иларией нет смысла, и одарил его широченной улыбкой, — тогда отправимся сначала в Мицучи, а оттуда уже каждый по своим делам. — Прекрасная идея, — в кои-то веки согласился Кадзуки. — По дороге в Хинодешиму избегаем неприятностей и зря на драку не нарываемся. — Ишь чего раскомандовался. Мы не твои самураи, не обязаны выполнять твои поручения, — хмыкнул Янис. — Это не поручение, а предупреждение. Обойдемся без геройства. — Как скажите, молодой господин, — скривил лицом Янис, и Кадзуки почувствовал, как мышцы на руках напряглись, готовясь зарядить этому рыжему по морде. Но морда отвернулась, и Янис обратился к Иларии. — Я тут подумал. А эти кашумыварим… — Камигакари, — закатил глаза Кадзуки. — Не важно, — махнул большой рукой Янис, отгоняя Кадзуки, как муху от хлеба. — Эти колдуны ебучие, они ж, что-то вроде наших богатырей будут. Нет? Илария закивала головой. Глефу она все так же держала в руке, иногда скребя ею по полу. — Кто такие богатыри? — спросил Кадзуки. Любопытство в нем ни на каплю не уменьшилось. — Люди, которым боги даровали свои силы. Только нам не надо проходить всякие тренировки, как вам. Мы просто получаем силу бога — и все! Проще простого! Да к тому же, у нескольких богатырей может быть один покровитель, а не так, что на одного бога один богатырь. — «Мы»? — переспросил Кадзуки. — Ага. Я — богатырь, — гордо ответил Янис и вытащил из-за рубахи подвеску с медным знаком солнца — меткой бога Ярило. «Так вот, почему он стал таким гигантским. Это его от божьей силы так распирает?», — подумал Кадзуки и ощутил еле заметное шевеление внутри — это его любопытство разыгралось. Захотелось больше узнать о так называемых «богатырях». — А ты тоже богатырша? — с горящими глазами спросил Кадзуки у Иларии, на что та громко скрипнула табуреткой под ногой и, встав со скамьи, стукнула глефой по полу, дав понять, что не потерпит лишних вопросов к своей персоне. — Если он нам не угроза, то пусть пока живет, — сказала она Янису и вышла из терема. — Она же знает, что я тоже ее слышу? — спросил Кадзуки, когда закрылась резная дверь. — Да, но ее это несильно волнует. Они остались вдвоем. Наступила такая тишина, что даже голосов снаружи не было слышно. Кадзуки ожидал, что и Янис покинет терем, но тот продолжал сидеть на скамье, скрестив руки на груди, смотря вперед на тарелку с караваем. Лично ему было чем заняться — он с упоением разглядывал убранство терема, изучал взглядом резьбу, рисунки, да даже скамью. А вот в какие раздумья впал Янис — непонятно. Лицо его было серьезным, кое-где разрисованное морщинками, только рыжие брови иногда дергались, смыкаясь ближе к переносице. Отчего-то стало неловко. Молчание, впервые в жизни Кадзуки, резало слух. Это настолько его поглотило, что он не заметил, как вот уже несколько минут пялился на Яниса, а тот пялился на него в ответ. Почти так же, как двенадцать лет назад: с вызовом, азартом, злорадствуя. И где-то в этом всплеске жидкого малахита Кадзуки разглядел немой вопрос: «Почему ты перестал мне писать?». Тогда он резко встал, ударился коленями о стол, но не поморщился. — Я должен выйти, — сказал он, уводя взгляд. — Показать тебе, где отхожее место? — дружелюбно спросил Янис. — Нет, но…где мои вещи? Янис кивнул в сторону дорожного мешка у двери. Кадзуки склонил голову в благодарность и, не поднимая взгляда, покинул терем. Только рукава каригину успели на прощание взмыть в воздух, подняв тонкий слой пыли. Снаружи было уже темно. Дорожка освещалась горящими в клетях окнами да светлыми кудрявыми головушками детишек, спешивших домой. Пробегая мимо Кадзуки, они не отказали себе в радости поиграть с его широкими рукавами и, покружив рядом немного, как листья на ветру, убежали прочь. Кадзуки отошел чуть подальше от главной дороги, нашел себе укрытие за тремя берёзами и, сев на прохладную землю, выдохнул так, что грудь сжалась от недостатка воздуха. «Как же все так получилось? Мне просто надо было добраться до столицы», — и представив, какой нелегкий путь его ждет впереди, Кадзуки тихонько завыл от безысходности. Чтобы отогнать от себя неприятные мысли, он прикрыл глаза, успокоил дыхание и занялся тем, зачем вообще сюда пришел. Из мешочка вытащил благовония, обмотанные рисовой бумагой с печатями. Подставки не было, пришлось держать в руке. Зажав пальцами кончик палочки, он закрыл глаза, настроил дух и душу, успокоил энергию и направил ее в пальцы. Прочитав заклинание, он зажег благовония, и вверх тончайшей струйкой потянулся дым. Запахло хасиридокоро с еле уловимыми нотками гортензии. Струйка дыма стала вырисовывать в воздухе очертания лица: сначала появилась голова, затем длинные волосы, а потом тонкие брови, узкие глаза, аккуратный нос и губы, уголки которых слегка были вздернуты кверху. Голова из дыма зашевелилась и вдруг заговорила. — Кадзу-чан, что-то случилось? — голос звучал эфемерно, будто из другого мира, с ноткой беспокойства. — Хиромицу-сан, — поприветствовал Кадзуки. Услышав его, на душе стало легче. Гото-но Хиромицу был оммёдзи, который сначала долгое время служил в землях клана Като, но с недавних пор был призван в императорский дворец. Он, можно сказать, был наставником, учителем и просто хорошим другом для Кадзуки. Перед тем, как покинуть земли Като, Гото-но Хиромицу отдал Кадзуки закалдованные благовония с печатями, сказав: «Я буду ждать тебя в столице. Если что-то случится, воспользуйся ими, и мы сможем поговорить. Только используй в крайних случаях». Кадзуки решил, что это и есть тот самый крайний случай. — Так, что случилось? — вновь заговорила голова из дыма. Кадзуки кратко изложил все, что с ним произошло. У Хиромицу лишь немного вздернулись брови после услышанного, а затем он мягко ему улыбнулся, и глаза его образовали два полумесяца. — ...Ни один ками не откликнулся на мою молитву, пришлось сражаться своими силами. Я смог уложить нескольких работорговцев, но среди них был колдун. А я никогда не встречался с ними и не знал, чего ожидать. Вот и попал под заклятие. — Хм, он превратил тебя в козленка? — Именно, — чуть смутился Кадзуки и вспомнил вкус пожухлой травы. — Как интересно. Может, и мне как-нибудь посетить Горденольское Царство. — Хиромицу-сан, — протянул Кадзуки, прежде чем наставник снова отвлечется на свои долгие размышления, которые могли длиться часами. — Прости-прости, Кадзу-чан, — посмеялся Хиромицу. — Так, в ближайшее время тебя в столице не ждать, я прав? — Это займет какое-то время. — Я понял. Ты молодец, что предупредил меня, — Хиромицу помолчал, заметил опущенный взгляд парня и спросил: — Тебя еще что-то тревожит? — На самом деле, я не ожидал, что кто-то из ками откликнется на мою молитву в башне. Ведь я на территории чужих богов. Не привлеку ли я ненужное внимание местных богов из-за этого? — Хороший вопрос. Мы не можем знать, что именно творится в пантеоне всех богов и в каких они друг с другом отношениях, но ведь не зря был создан Хрустальный клин, — Хиромицу приоткрыл глаза, вгляделся в парнишку. Он знал его уже очень много лет, так что сразу смог прочитать эмоции на его каменном, невозмутимом лице. — Тебя ведь не это волнует? Кадзуки поджал губы. Наставник слишком хорошо его знает. — Когда Мицуха-но-мэ-но ками покинула мое тело, напоследок она презрительно фыркнула и сказала что-то вроде «не так интересно, как я думала». И я подумал, а может ли быть такое, что она откликнулась на молитву только потому, что ей было любопытно заглянуть в Горденольское Царство? — Да, вполне возможно, — сразу ответил Хиромицу. — Она же никогда не отвечала тебе, а теперь, видимо, просто решила использовать, как проводника. — Как здорово. Я разочаровал очередного ками, — усмехнулся Кадзуки. — Найдется такой, который захочет стать твоим постоянным покровителем, я уверен. — Утешаете меня? — Ни в коем случае. Ты ведь не любишь, когда тебя жалеют. Если бы Хиромицу был сейчас рядом, он бы ударил Кадзуки по носу кончиком веера, тихо посмеялся, а потом бы предложил выпить сакэ в саду под ветвями персика, уводя его в долгие нудные разговоры о состоянии духа, души и тела. Но сейчас он был лишь дымкой от благовония. Тем не менее, нос у Кадзуки вдруг зачесался. — Увидимся в столице, — закончил их разговор Хиромицу. — Не влезай больше в неприятности. — Постараюсь, — неуверенно сказал Кадзуки и, поклонившись, затушил благовония. Прохладный ветер рассеивал запах горькой травы хасиридокоро, снег еле ощущался под чуть трясущимися пальцами. Голова гудела после благовония — реакция организма на ядовитую траву. Хасиридокоро вызывает галлюцинации, но также используется сильными оммёдзи для создания вот таких вот благовоний. Редкое, опасное, но очень эффективное средство. — Подгрибовничков ищешь? Они в это время еще спят, — послышалось сзади. Подняв голову, Кадзуки прищурился, пытаясь понять, галлюцинация ли появившийся Янис или нет. — Что ты тут делаешь? — спросил он и, держась за ствол березы, поднялся на ноги. — Тебя сторожу. Ты же любишь в лес сбегать и за всякими птицами следовать. — Никуда я не сбегал. Хотелось побыть в тишине. Кадзуки, чуть шатаясь, отправился обратно в деревню, но затылок буквально жгло от чужого взгляда. Он повернулся к стоящему позади Янису и, закатив глаза, скрестил руки на груди. — Давай, спрашивай. Я же вижу, что сказать что-то хочешь. Он сжал кулаки, пытаясь придумать ответ на его вопрос «Почему ты перестал мне писать?», но Янис спросил совершенно другое: — Мне всё было интересно. Почему старший сын даймё отправился в столицу один, без сопровождения? Ветер с последними нотками зимы пронёсся между ними, вскинув вверх черные длинные волосы Кадзуки, рукава его каригину; потрепал рыжие волосы Яниса, забрался под широкую рубаху, облизав бугристые шрамы. — Я не хочу отвечать на этот вопрос. — Если мы вынуждены путешествовать вместе, то должны доверять друг другу. — Мы связаны. Этого достаточно для доверия. Янис нахмурился. Хотел было сделать шаг вперед, схватить Кадзуки за руки и тряхнуть так, чтобы у того мозги на место встали, но он остановился, заметив блеск оникса, просящего не давить, не спрашивать. — Ха, — тяжело выдохнул он и вскинул голову вверх. Сразу же переменился в лице, улыбнулся, но очень язвительно. — Будь по твоему. Но если ты у меня что-то спросишь, то и я тебе тоже не отвечу! — и двинулся вперед широкими тяжелыми шагами. — Это так по-детски. — Зато честно, — обернулся, чтобы присесть и посмеяться Кадзуки в лицо, увидеть раздражение, откликнувшееся дернувшимся кончиком носа. Хотелось еще как-нибудь его раззадорить, да только у груди почувствовалось холодное лезвие. Опустил взгляд — веер утыкался ему в область сердца. А ониксы сверкнули самодовольством и обещанием проткнуть это сердце, если он выкинет еще что-то подобное. Но Янис никогда не страшился этого взгляда. Он крепко сжал рукой веер. Лезвия коснулись кожи. — Уже забыл? Мы связаны. Умрешь ты — умру и я. Не размахивай этой штуковиной так беспечно, — и отставил от себя веер, махнул рукой, окропив бело-серую землю каплями своей крови. Ушел прочь. А Кадзуки раскрыл веер, очистил лезвия от его крови, принял невозмутимый облик и вернулся в деревню, где старейшина предложил ему почетное место в тереме — на печи. Сердечно поблагодарив хозяев, как подобает поклонившись им, он попытался уснуть. Только галлюцинации от хасиридокоро мелькали тенями прошлого в его беспокойном сне.