Под тенью вистерии

У подножия небольшого вулкана расположилась маленькая деревня Ключевск. Жила в этой деревне юная белокурая девушка Мирослава. Отец давно погиб, отправившись на добычу камней, вскоре и мать слегла с болезнью, а старший брат ушел в город, в княжеской дружине служить. Так и осталась Мирослава одна. Но девушка была волевой. Многим в деревне нравилась, особенно соседям — семье ювелира. Она крепко дружила с их старшим сыном, который был завидным женихом, из-за чего другие юные девушки невзлюбили Мирославу. Стали они разные слухи о ней распускать, чтоб с языка зависть хоть как-то снять. Чего только не говорили о ней, но Мирославе было всё равно. Жила она неплохо. Старший брат исправно отправлял в деревню немного денег, но в основном на жизнь она зарабатывала сама. На слухи же отвечала пренебрежительными взглядами, а однажды, совсем устав от них, вылила на гогочущих ворон ушат с грязной водой. Вопреки ожиданиям, это породило только очередную волну недовольства. Стали девки пуще прежнего на Мирославу наговаривать. А одним летним вечером, накануне Ивана-Купалы, случилось то, что разогрело их интерес до красна. Произошло это ночью. Мирослава только улеглась спать, как услышала, что в дымоходе кто-то скребется. Привстала она на локтях, а из печи вывалился юноша, встал перед ней, стряхнул с себя сажу и ярко-ярко улыбнулся. Он был красив, обаятелен, с рыжими, спадающими на плечи кудрями, живыми глазками и ровными белыми зубами. — Ну здравствуй, красна девица, — поприветствовал он Мирославу, и голос его был соблазнительный, сладок как мёд, хотелось слушать его и слушать. Вот только Мирослава сладкое не любила и, выхватив кочергу, выгнала незнакомца прочь из своего дома. Но тот вернулся на следующий день, за что так же был выпнут с грохотом и матами. Приходил он так к ней каждую ночь, пытался речами всякими ублажить да к соитию склонить. Чего он только не говорил Мирославе: и горы золота обещал, и умертвить всех тех, кто о ней гадости говорит, и в замок её перевести. Ласкал слух зыбкими речами, восхищался её красотой, силой и умом, а Мирославе хоть бы хны — она полусонная размахивала перед собой кочергой, выставляя непрошенного гостя из дома. Юноша был настойчив. Настолько, что в один из его очередных ночных визитов Мирослава настолько устала, что не стала сразу его по избе гонять. Она села на скамью, держа в руках кочергу, закинула ногу на ногу и стала ей покачивать. — Чего тебе от меня надо? — уставилась она на парня. — Соблазнить меня пришел? Ты кем будешь? Неужто змей огненный? — Он самый, — гордо кивнул парень. — Так чего ты ко мне пришел? Вон, у Марьи-то недавно муж умер. Она вдова, как раз, таких вы и любите, разве нет? — Я к тебе по ошибке забрел. А как увидел красоту такую поднебесную, так влюбился до беспамятства, — юноша упал на колени, прильнул к её ногам, но тут же получил кочергой по голове. — Ты мне тут зубы не заговаривай. Правду говори. Чего удумал? Вся прелесть и обожание в глазах змея потухли. Он развязно уселся на полу, повертел головой и тяжело выдохнул. — Да не получается у меня! — словно ребенок, запричитал юноша. — Почему не выходит? Я пытаюсь-пытаюсь, а ты не поддаешься. Что такое? Неужели в твоем сердце уже кто-то есть? — Нет, просто ты ужасно стараешься, — Мирослава окинула парня надменным взглядом. Тот вдруг съежился весь, обнял себя за колени и захныкал так, словно она его пороть собралась. Стал юноша реветь, кататься по полу и жаловаться на жизнь: на то, что самый младший в семье, что не получается у него, как у старших, девушек соблазнять, что ни одну еще не совратил, за что все над ним насмехаются. Говорил он, задыхаясь от собственных слез, уже весь покраснел от горя и сопли везде размазал так, что Мирославе вдруг стало его жаль. — Ты ко всем девушкам приходишь с такими же речами, как и ко мне? — устало произнесла она. Юноша остановился. Перевернулся обратно на ноги, подполз к ней на четвереньках и громко шмыгнул носом. — А что не так? Неужели всё плохо? — Просто кошмарно! — засмеялась Мирослава. — Ты хорош собой, не спорю, но от твоих слов дурно становится. Блевать тянет. Слушай сюда, лучше, если ты будешь говорить так… Всю ночь Мирослава наставляла огненного змея. Сама не знала зачем. Понимала, что нечисть тренирует, что пойдет потом этот змей к вдове какой-нибудь, на её горе сыграет и украдет жизненную силу. Но она продолжила, потому что так он отстанет от неё, а что будет там с другой бабой — уже не её дело. Выслушал всё юноша, поблагодарил Мирославу и умчался прочь через дымоход еле поблескивающим змеем. Вернулся он лишь на третью ночь. Стоило ему только вывалиться из печи, как он тут же принялся обнимать Мирославу и осыпать её благодарностями. У него получилось: совратил он одну девушку из соседней деревни. Теперь к ней каждую ночь наведывается, а к Мирославе пришел о своей победе рассказать. Стал он ей в красках рассказывать, как появился в избе вдовы, как она в слезах кинулась в его объятия, как всю ночь он ласкал её груди, шею, плечи. От его восторга разгоралась кожа и изба наполнялась теплом. Пришлось окатить змея водой, чтобы тот не поджёг ничего. Но парень совершенно не обиделся. Обсох, снова обнял Мирославу и умчался прочь. Только девушка подумала, что сможет, наконец, спокойно спать, как змей явился снова. Теперь он приходил к ней через дверь. Бывало, заглядывал и днем, чтобы о своих пассиях рассказать да баранки с чаем поесть. По деревне сразу же слух пошел, что к Мирославе красивый юноша каждый день захаживает. Пытались любопытные носы к ней в избу заглянуть, но не увидели ничего провокационного, только как парень на печи лежит, блины жуёт и ногой качает, а Мирослава его веником подгоняет, чтобы поскорее свалил из хаты. — Жизнь ты мне спасла, Мирославочка, — приобнимая её ладошки, говорил юноша. — Я теперь сильнее стал, скоро лучше своего брата буду, а может, даже синим пламенем разгорюсь! — Рада за тебя. А меня ты когда в покое оставишь? — выхватила свои руки Мирослава и брезгливо обтёрла их об фартук. — Ой, что же, ты мне не рада? — Не очень. — Скоро, Мирославочка. Скоро, — довольно протянул огненный змей и уже шёпотом, оскалившись, произнёс: — Немного осталось. Скоро и ты в моих объятиях окажешься. Наступила осень. И в ту промозглую ночь кто-то в деревне видел, как Мирослава вышла из избы в одной сорочке, как покинула деревню и ушла к вулкану. Три дня её не было. А на четвёртый организовали поиски. Долго искали, но так и не нашли девушку. Пропала она. Никто не знал, что там, в недрах вулкана, в логове некогда слабенького огненного змея лежала обманутая, заколдованная Мирослава. Накопив силы, змей одурманил девушку и увёл к себе, чтобы наконец взять своё. На седьмой день Мирослава спустилась обратно в деревню. Выглядела она как обычно. Даже улыбнулась старосте, сделала замечание печнику и сразу же вошла в дом. Но не в свой, а в соседский. Через неделю старший сын ювелира Агат и Мирослава сыграли свадьбу. А спустя девять месяцев у них родился сын. Шептались в деревне, мол, это ребёнок того самого юноши, который к Мирославе все лето захаживал. Ожидали, что родится он больным или с хвостом и рогами, но младенец был обычным ребенком — с рыжими яркими волосами, как у Агата, и малахитовыми глазами, как у Мирославы. Звали его Янисом. Он был меньше и на вид слабее своих сверстников, но силы в нём было немерено. Настолько, что он не мог контролировать её и иной раз ломал в избе вещи или мог удушить кур одной рукой. Янис с самого детства знал, что является двоедушником, но никому прямо об этом не говорил. А слова были излишни. Те и так его таковым звали, наплевав на то, правда это или ложь. Дети, наслушавшись своих родителей, не любили Яниса. Издевались над ним, обливали грязью, сбрасывали в колодцы, кидались камнями. Агатов же был буйным мальчиком и никогда не терпел эти нападки. Он всегда давал сдачи, несмотря на то, что потом на пыльной площади его прилюдно наказывали батогами, а в толпе кричащих деревенщин он видел плачущую мать и отца, пытающегося прорваться к нему. «Ничего, — думал всегда Янис. — Боль пройдёт. Всегда проходит». Наказания его ничему не учили. Он как был буйным, так и оставался таковым. Первым не лез, но стоило кому-то хотя бы не так посмотреть в его сторону, как он ввязывался в драки. Однажды, когда ему исполнилось десять, внук старосты решил раз и навсегда проучить Яниса. Вместе с друзьями они украли вещи у своих родителей и хорошенько их спрятали. Когда взрослые обнаружили пропажу, сразу же подумали на Яниса, но никаких доказательств не было, поэтому было принято решение проверить его железом Белобога. Вся деревня собралась на площади, чтобы увидеть, как десятилетний тоненький мальчик взял в руки раскаленное докрасна железо. Он должен был пройти до терема старосты, не упав и не выронив железную палку, только тогда его признали бы невиновным. Янис шёл с гордо поднятой головой, видел, как переживала мать, слышал запах своей пораженной кожи, но продолжал идти вдоль коридора из собравшихся людей. Те с интересом подходили все ближе и ближе, сужая тоннель, пока не встали совсем близко, настолько, что Янис не углядел и споткнулся о вытянутую ногу внука старосты. Железо выпало с рук, сам он лицом приземлился в сухую землю. — Виновен! — возликовали все. — Вор! Он вор! Розги оказались больнее батог. Но и их Янис выдержал. — Да что ему будет! — кричали из толпы. — Бей сильнее! У двоедушников кожа толстая! Пусть знает, как чужое брать. Было больно. Но боль пройдет. А боль от слез матери, стоящей в толпе, пытавшейся прорваться к нему, не пройдет и спустя десять и двадцать лет. Розгами метелили сильно. Не жалели. Но Янис даже не пискнул. Он поднял голову лишь раз, когда боль прекратилась, а спину накрыло что-то большое и теплое. Тогда он увидел лицо Агата, перекошенное от взмахов розг, но с натянутой улыбкой. Тот приобнял, пусть и не родного, сына, накрыл его собой и одними губами сказал: «всё будет хорошо, мы знаем, что ты не виноват». Этого Янису было достаточно. Тогда он осознал, что если вдруг загорится вся деревня, если вдруг она потонет в густой лаве, если вдруг небо обрушится на них, то он бы хотел, чтобы и мать, и Агат выжили. До этого он не думал об этом. Даже если и представлял себе какую-нибудь трагедию, знал, что будет спасаться сам, и видел себя в сером поле, наблюдающим за тем, как деревня уходит под землю. Но в тот момент ему захотелось увидеть рядом семью. Янис не любил людей, хоть и был наполовину человеком. Янис не любил нежить, хоть и был наполовину нечистью. Если ему скажут выбрать сторону, он отвернется от обеих. В тот же вечер в деревню прибыл старший брат Мирославы — Олег. Ему удалось наконец вырваться из города и навестить сестру. Он долго слушал её, сидя вечером в их избе, иногда косился в сторону спящего на животе Яниса с окровавленной спиной и заговорил лишь в конце, когда Мирослава почти сорвалась на плачь: — Горе мое, луковое, уж не знаю, что с ним делать, — её крупные пальцы до посинения сжали фартук на сарафане, а сама она упала на скамью, рядом с Олегом. — Да чего ты хнычешь. От такого не умрет, — последнее слово утонуло в глотке медового пива. — Не умрет-то не умрет, а ведь боль чувствует. Еще ж совсем дитё, а уже столько пережил, — замотала головой Мирослава. — Долго будешь ему слюни вытирать? Сколько ему? Десять вёсен? Уже ж мужчина почти! — казалось, Олега раздражали жалобы сестры, но он всё равно слушал её. По плечу ободряюще не хлопал, но продолжал сидеть рядом. — Ой, не понять тебе сердце материнское. Наша-то мамка тебя до самого конца отпускать не хотела! — Ладно, прекращай. Ну, хочешь, я его с собой в князеву дружину возьму? Военному делу обучится. Будет хоть куда свою недюжинную силу девать. — А согласится ли? — Да кто ж его спрашивать-то будет. Будто выбор есть: что здесь, что там избивать будут. Там хоть сдачи дать сможет, а тут один раз кулаком махнет, так потом пятьдесят ударов кнутом получит. Сама посуди. Молва-то о нем давно уже по округе ходит. В какую деревню не сунетесь — везде чертовским отродьем звать будут. А князь наш прогрессивных взглядов. Мальчонку-то не обидит, коль увидит в нем услужливого бойца. — Так Янис мой совершенно не услужливый! — Почем лучше! Стойкость в нем зато какая! И за свое держится до конца. Я его поднатаскаю. Ему рука мужская нужна, нормальная, богатырская, а не ювелирчика твоего. — Агата не трожь. Хороший он, любит меня, — уже чуть успокоилась Мирослава и покосилась в сторону двери, за которой дремал израненный муж. — Да я разве ругаю его? Говорю как есть. Олег допил пиво, убрал пену с усов и, встав из-за стола, потрепал младшую сестру по голове. В теплом воздухе избы растаял тихий благодарный всхлип. На следующий день Янис чувствовал себя лучше. Он смотрел на площадь, где недавно пролилась его кровь, и не чувствовал ни счастья, ни разочарования. Пусто было на душе, так же, как и на плите для наказаний. — Чего глядишь? — послышался грубый голос дяди. — Не хочешь уезжать? — А можно мы и родителей заберем с собой? — продолжая глядеть вперед, спросил Янис. Олег перестал закидывать мешки в телегу и повернулся к мальчишке. — Им и тут хорошо. Здесь же крупное месторождение агата, твой отец из него искусные побрякушки творит. Не боись. Скучать времени не будет. Олег вдруг поежился. Волосы на руках пришли в движение, кожа покрылась мурашками. Он ощетинился, получше укутался в плащ и подумал, что осень выдалась холоднее обычного. А потом он увидел, что ветки деревьев не колышутся и песок не разлетается, и не от ветра ему стало не по себе, а от племянника, на затылке которого блеснула змеиная чешуя. — Сжечь бы тут всё к чертям, — сказал мальчик и запрыгнул в телегу. Олег умело спрятал возникший страх за кривой улыбкой. — Ты только такое у князя не говори. Будь послушным, иначе с позорным столбом познакомишься. — Он хуже, чем розги? — Янис вновь стал выглядеть как обычный десятилетний мальчишка и даже ногами начал качать, словно в весёлое путешествие отправлялся. — Для кого как. Смотря сколько людей, кто именно на тебя смотрит и чем в тебя кидают.

***

В Яниса летело всё, что только попадалось под руки разъяренным жителям города: тухлые овощи, камни, ветки, медные ложки и даже навоз. Весь город собрался на главной площади, чтобы увидеть пожирателя трупов, привязанного к позорному столбу. Когда в него попадали чем-то тяжелым, он терпел. Больно, но боль пройдет. Всегда проходила. Возгласы жителей не трогали его, всё, что хотелось — это поскорее отмучиться и сходить в баньку. Всё было для него таким обыденным, что в голове даже возникла песня, которая играла где-то поодаль, доносимая ветром. Тень под ним медленно удлинялась. Задребезжал рассвет. Кадзуки с Иларией в это время уже должны были покинуть город. Если он не будет слишком долго залечивать кровоточащие раны, возникшие от острых предметов, что летели в него со всех сторон, то вполне сможет успеть нагнать их к закату следующего дня. Устав держать голову опущенной, Янис поднял её, чем вызвал очередную волну недовольства. На секунду показалось, что там, среди толпы, он снова увидит заплаканное лицо матери, но вместо этого он встретился с ониксовым взглядом, который единственный выделялся среди мутных субстанций. В недовольном прищуре глаз Янис углядел злость и разочарование. Он еле слышно усмехнулся, вздернул подбородком и мысленно ответил Кадзуки: «Твоё разочарование во мне такое же, как и у остальных. Добавь щепотку презрения и станешь настоящим горденольцем». Еще некоторое время он ловил из бликов человеческих тел облик Кадзуки, неподвижно стоявший ледяной скульптурой. Лишь немногим позже Кадзуки сдвинулся с места, обратился к горожанину, стоящему рядом, выслушал его пламенную речь, и, снова бросив на Яниса злобный взгляд, удалился прочь. Янис провисел на площади весь день. Измазанный кровью и навозом, в изорванной одежде, пару раз облитый холодной колодезной водой. Жители успокоились, разбрелись по своим делам, и только сороки подлетали к нему, чтобы выклевать протухшие овощи с его плеч. Никто больше не обращал внимание на двоедушника, что разворошил могилы покойников. Это было разовое шоу, на котором каждому горожанину удалось выплеснуть всю желчь, накопившуюся в чреве. Только когда сумерки накрыли город, Яниса спустили со столба. Он, как ни в чём не бывало, растер затекшие руки, размял плечи, забрал свой плащ, в котором его вчера поймали, и взвесил в руке кошель с монетами, что тайно передал ему князь Святослав. Янис спустился с деревянного помоста, чуть не поскользнулся на помидоре, но устоял на ногах и побрел в сторону терема дяди Олега. Тот встретил его с недовольным видом, впрочем, он всегда так выглядел. Осмотрел его с головы до ног, фыркнул, как старик, и ушел в дом. А вот Олеся Яниса в дом не пустила. Оттолкнула его концом веника за порог, чтобы не испачкал ей ничего. — Ты себя видел? — кивнула она. — На помесь лешего и болотника похож. Иди сожги всю одежду, потому что по-другому ей уже не поможешь, а я пока баню тебе топить начну. Травы для ран уже у тебя. — Как всегда предусмотрительна, тёть Олеся, — широко заулыбался Янис и уже хотел обнять девушку, как та стукнула его легонько веником по голове. — Отмойся сначала. И что-то бурча под нос, девушка ушла к городской стене, за которой находилась их личная баня, пристроенная у широкой реки. Олег не любил городские парные, вот и построил для себя и своей семьи отдельную, чуть в отдалении. Янис вернулся в свою избу. Было привычно тихо. На столе горело несколько свечей, а рядом лежали травы. Одежду он скинул в угол, ближе к выходу, а сам ушёл в другую часть дома, где залез в бочонок с прохладной водой и стал отмывать с себя остатки овощей и навоза. Грязную воду слил сразу же и наполнил бочонок чистой. Обтираться полотенцем не стал. Ему нравилось чувствовать влажной кожей вечерний воздух, ласкающий ноющие мышцы. Он лишь обернул полотенцем бёдра и, сев на скамью, принялся прижигать раны лечебными травами. Дверь в избу резко открылась, отчего пламя свечей нервно затрепетало. Янис обернулся и увидел в дверях Кадзуки. Тот скользнул взглядом по рельефу голых, поблескивающих в тусклом свете плеч богатыря, остановился на витиеватой алой метке Ярило, переходящей на спину, солнцем на лопатке. И перебрался по тропинке шрамов, оставленных розгами и батогами. — Я думал, вы уехали, — глухой голос Яниса прервал тишину, и его отражение в темных глазах слегка померкло. Кадзуки захлопнул дверь, подошел ближе. В отсвете свечей стала заметна грязь на его хакама и каригину. Он протянул вперед лоскут синей ткани, чуть не обтер им лицо Яниса, а потом бросил на стол и вопрошающе приподнял брови, ожидая объяснений. Но вот каких именно, Янис понять не мог. — Что ты творишь, Янис? — озвучил свои мысли камигакари. — М, залечиваю раны? — Янис глупо склонил голову набок. Кадзуки с грохотом ударил кулаком по столу, встрепенулось пламя, и в тускло-оранжевом ореоле лицо парня выглядело устрашающе, но Янис подметил совершенно другое — то, как отчетливо выделялся он сам в отражении ониксовых глаз, особенно когда они так близко. — Это ведь не ты мёртвых ешь. Я был на кладбище, осмотрел могилы и нашёл лоскут шелкового сарафана. Что бы ему делать в могиле старика-утопленника? Это ведь дорогой материал. Такой в городе я видел только у одной девушки — у Любавы, — голос у камигакари был как у взрослого, отчитывающего ребенка, но очень вредного взрослого. — Так это мой платочек, — в доказательство Янис выхватил шёлк и обтер влажное лицо. — Да неужели? Тогда почему тебя, так называемого «трупоеда», наказали всего лишь позорным столбом? Кадзуки был просто вне себя от ярости. Он пытался понять причину, по которой Янис явно взял чужую вину на себя. Каждое действие богатыря сбивало с толку, разрушая картину, которую Кадзуки постепенно выстраивал о нём. Чем дольше они были вместе, тем больше деталей удавалось отыскать, и детали эти странным образом проникали вглубь, под кожу, приобретали важность, перекрывали собой всё остальное, потому что казались неестественными, неправильными, но оттого еще более необходимыми для разгадки его тайны. Янис хорошо умел бередить любопытство Кадзуки, настолько, что сейчас они вновь упорно смотрели друг на друга, проверяя, кто же сдастся первым. Но оба были достаточно упёрты, чтобы продолжать тонуть: один в непроглядном мороке, другой в режущей летней листве. — Возможно, даже к лучшему, что ты сам всё понял, — Янис вздернул подбородком, перекинул одну ногу через скамью, из-за чего полотенце на бедрах слегка ослабло. Кадзуки сел напротив, также раздвинув ноги, но еще и скрестив руки на груди. Спина у него, как обычно, была прямая, а вот Янис чуть сгорбился, почесал небритый подбородок и откинул в сторону лист подорожника. — Я собираюсь попариться — сказал он живеньким голосом, словно не его весь день обкидывали на площади помоями. — Пойдем со мной? Этот разговор как раз для баньки. — Баньки? — нахмурился Кадзуки, и у Яниса возникло желание разгладить эту морщинку над переносицей. К его сожалению, она исчезла сама. — Ладно. Пойдём, — согласился камигакари. — Вот и славно. Тебе бы тоже отмыться после кладбища. В бочонке, там, вода чистая. Как закончишь, приходи. Одежду можешь оставить в предбаннике. Янис ушел первым, а Кадзуки, принюхавшись к себе, мысленно согласился с ним. Прежде чем встать, он устало уронил голову на руки, потер пульсирующие виски и заметил странное копошение в рукаве. Потряс рукой, и оттуда вывалился маленький подгрибовничек, который прокатился по столу, уткнулся в оставшиеся травы и заблестел большими глазками на Кадзуки. — Ты откуда тут взялся? — пригнулся камигакари. — Неужели еще в роще Сварога забрался мне в рукав? Подгрибовничек закивал, сложил ручки на животе и подбежал ближе к парню. Он что-то пропищал, а потом уткнулся мордочкой в кончик носа Кадзуки. — Хах, не знаю, найдется ли у меня время отвезти тебя обратно, — удрученно выдохнул камигакари, на что подгрибовничек отрицательно замотал головой, явно не желая возвращаться в рощу. — Ты что, хочешь пойти со мной? А как же твоя семья? Твои друзья? Малыш снова пропищал что-то на своем языке и крепко обнял Кадзуки за нос. Думать о том, как вернуть нечисть домой, вообще не хотелось. Мысли были заняты другим, так что на какое-то время Кадзуки сдался и позволил подгрибовничку забраться обратно себе в рукав, где тот уютно свернулся клубочком. Стоя над бочонком с водой, где масляным пятном растекалось отражение Кадзуки, он наконец пришёл в себя. Весь день, как ошпаренный, метался по кладбищу одержимым кладоискателем в поисках хоть одной вещицы, подтверждающей невиновность Яниса. Он знал, что тот ни при чём. Нельзя назвать это чутьём и уж точно верой в святость богатыря. Больше привлекала мысль, что, будь Янис в действительности трупоедом, никто бы об этом никогда не узнал. А потом мысли и вовсе утекли в другом направлении: Янис с отрешенным лицом, висящий на позорном столбе. Летящий со всех сторон мусор был ему чужд, и на всё он глядел лениво, даже почти праздно. Жмурился лишь рефлекторно, когда в него попадал острый камень, оставляющий после себя неглубокие раны. Будто бы всё для него было шуткой или же чем-то настолько обыденным, что тело давно уже перестало чувствовать боль. Образ оклеветанного богатыря, позорно склонившего голову, не вызывал жалости. Злословие хоть раз, но касалось каждого, оттого сердце не щемило при виде тухлых томатов на плечах парня. Зато весь образ, вся сложившаяся ситуация злила Кадзуки. Он не понимал причину его действий и как бы не старался этим утром выбросить из головы мысли, скребущая на сердце злоба всё равно принесла его на кладбище, заставила задавать кучу вопросов горожанам и всячески искать доказательства непричастности Яниса. Не ради помощи старался Кадзуки, а чтобы ткнуть веснушчатый нос в очевидное и узнать, ради чего Агатов принял на себя чужую вину? Именно таким был Кадзуки — бесился, когда не понимал чего-то, и отдавал все силы и нервы, лишь бы решить головоломку, потому что мозг в такие моменты поражает ядом, и тот стремительно начинает высыхать. И во всей этой сложившейся ситуации его до коликов в животе смешили горожане, которые только вчера утром дружелюбно приветствовали вернувшегося Яниса, махали ему ручками, которыми следующим же утром кидали в него навоз. Человеческая способность бросаться из крайности в крайности не переставала удивлять. Кадзуки чуть остудил голову, выбрался из бочки и, накинув на себя кимоно, добрался до бани Олега, рядом с которой веяло прохладой лениво текущей реки. В предбанник, где была оставлена одежда, уже проникал пар, но, когда Кадзуки открыл дверь парилки, он и не думал, что там будет настолько дымно. Ему потребовалось пару секунд, чтобы различить в этом облаке силуэт Яниса, сидящего на верхней дощатой полке. Тот откинул голову назад, и его подергивающийся кадык заставлял капли пота стекать быстрее. Руки были расставлены по бокам, ноги широко раздвинуты, и на коленях покоилось влажное полотенце. Кадзуки впервые был в бане, поэтому неловко сел на нижней полке, чуть подальше от Яниса. Он напрягся ещё сильнее, когда почувствовал приближение парня. Тот глухо опустился рядом, и в поле зрения камигакари попало его голое колено. — Рассказывай, — твердо сказал Кадзуки, чтобы сосредоточиться на важном, а не на этом колене, и глубже вдохнул запах ели и разгоряченного дерева. — Рассказывать, в общем, не так много, — рука Яниса покоилась на верхней полке, запястье свисало вниз, мизинцем он почти касался плеча Кадзуки, а взглядом провел по его вытянутому позвоночнику. Хотелось щелкнуть по нему, сказать расслабиться, но он медлил, потерялся под его острыми лопатками, в крепких мышцах накаченной спины. Из-за этого говорил он небыстро, почти лениво: — У князя есть старшая дочь — Ждана. Недавно он выдал её за одного воеводу. Хороший мужик, даже слишком. Много девок за ним бегало, среди них была одна ведьма. Она как узнала, что любимый её женился, так взбесилась и прокляла Ждану. С тех пор та всегда голодная ходит, успокаивается, только когда мертвечины съест. А по ночам совсем безумной становится, пару раз на кладбище сбегала, где мертвецов раскапывала и прям там косточки им обгладывала. Князь это все, конечно же, в тайне держит. Обратился за помощью к нашей ведьме Милане, — вспомнив женщину, Янис чуть дёрнулся. — Она сказала, что ей нужны особые травы какие-то, но сама она за ними не пойдет. Вот и отправил князь десятку за всем необходимым. Я тогда уже отправился с Иларией, так что с ними не пошел. А Ждана в замке взаперти сидела до вчерашней ночи. Исхудала она, изголодала без мертвечины, чуть ли не на стены стала лезть, уже волосы повырывала себе. Сжалился князь, попросил меня с ней на кладбище сходить и, коль кто увидит, на себя вину взять. Так мы и оказались в могиле того утопленника. Я её чисто по могилам самоубийц водил — так сказать, двух зайцев одним камнем: и князеву дочь насытил, и появление вурдалаков предотвратил. Вот и вся история. Он поднял глаза, как раз когда Кадзуки развернулся к нему. — Почему ты так легко на это согласился? — спросил камигакари. «А почему тебя так это интересует?», — пронеслось у Яниса в голове, пока взгляд был сосредоточен на черных локонах, прилипших к порозовевшему лицу шимейца. — Мне за это неплохо заплатили. Да и это ж всего на один раз. Вот увидишь, завтра никто даже не вспомнит о случившемся, — усмехнулся Янис. Но Кадзуки, кажется, было не до смеха. — Так и думал, что ты не настолько самоотверженный, чтобы рисковать ради кого-то. — Таким я предстаю в твоих глазах? — с ноткой обиды спросил Янис. Кадзуки склонил голову, чёрная прядь покачнулась у острого подбородка. — В моих глазах ты — эфемерное облако, бесформенная субстанция, не имеющая определенных черт. Ты — мираж, раздражающий сознание, потому что внешность твоя говорит одно, а поступки и слова — совершенно другое. — И этим я тебя раздражаю, — криво усмехнулся Янис, чувствуя, как от такого определения у него стали покалывать пальцы. — Меня раздражаешь не ты, а неспособность понять ход твоих мыслей. Вот скажи, ты же знаешь почему князь поручает тебе столько работы? Почему постоянно отправляет в походы? Почему именно тебя попросил взять вину за Ждану? — Так я ведь самый сильный из дружины, — Янис в доказательство напряг мышцы рук, но Кадзуки на них никак не отреагировал. — Нет. Тебе дают работу не потому, что ты сильный, а потому, что тебя не жалко, — слова зазубренными клиньями врезались в сознание Яниса, но не нанесли боли, а заставили приятно удивиться. Тому, как бесцеремонно Кадзуки говорил правду, как безжалостно давил на больное, хотя по глазам видно — он знал, Яниса это не задевает. — Мне не в тягость, — пожал тот плечами. — Я могу выдержать боль. — Не в тягость? — неподдельно удивился Кадзуки. — Говоришь так, будто каждый раз рискуешь своей жизнью от скуки. — А ты ожидал, что я следую каким-то высоким принципам? — немного с насмешкой спросил Янис. — Да, — честно ответил парень. — Я ожидал увидеть в тебе гордость за возможность отдать жизнь за своего князя, несмотря на то, что он использует тебя, как пушечное мясо, расходный материал. А если не так, то хотя бы найти в тебе самоотверженность и альтруизм, который толкает тебя помочь нуждающемуся. И уж если и это не правда, то хотя бы прочувствовать в тебе эту алчность и жажду денег, ради которой и собственную шкуру потрепать не жалко. — Раз уже сам себе всё придумал, зачем вообще спрашивал? — Потому что все мои догадки неверны. Дело ведь не в слепом поклонении своему хозяину. И даже не в золоте. Так в чем же, Янис? — Кадзуки спросил это с мимолетной надеждой в голосе, словно последующий ответ должен рассеять завесу оттягощающей тайны, что покоится на его плечах уже несколько лет. — Не знаю, — ответил богатырь и тут же понял, что сказал это вслух. Отступать было уже поздно, так что он продолжил поток своих постоянных мыслей: — Может, дело в том, что больше я ничего не могу, кроме как размахивать мечами да принимать наказания. Я, конечно, мог бы сказать, что делаю это, чтобы получить одобрение общества, чтобы показать людям, что вторая душа — душа нечисти — во мне не так плоха. Но мне глубоко посрать на мнение людей, которые в любом случае будут думать то, что хотят. Или я мог бы сказать, что это всё мой гениальный план, что я пытаюсь втереться в доверие к князю, чтобы потом захватить город, где будет править нежить и я буду мстить всем своим обидчикам. Но и это меня не прельщает. Я просто делаю то, что мне говорят, потому что своих определенных целей у меня пока нет. Мысли, которые никогда даже и не трогали сердце Яниса больше нужного, каким-то образом заставили Кадзуки выдать новую эмоцию — такую, которую Янис, вопреки собственному желанию, запечатлел в памяти надолго. Камигакари сначала молча смотрел на него, а потом губы его дрогнули, глазки сузились, и он прыснул в кулак от смеха. Сначала тихо, почти сдержанно, но в следующий момент позволил себе громко расхохотаться, и его туго натянутая спина наконец расслабилась. — Никогда бы не подумал, что у нас найдется что-то общее, — выдохнул Кадзуки. Остатки его смеха покоились на легкой улыбке. — И что же именно? — Янис развернулся к нему всем телом, подпер голову рукой, приготовившись слушать. То ли пар от пышущих жаром камней с запахом ели наконец начал действовать, то ли разговор достиг точки накала и всё напряжение стало катиться вниз по наклонной. — То, что я, как и ты, не имею определенных целей в жизни. Пока что я делаю то, что мне велят, — уже спокойным голосом ответил Кадзуки. — Кто велит? Ты ведь больше не сын даймё. Ты свободен. — Свободен? — Кадзуки беззлобно усмехнулся, опустил взгляд. Чёрные ресницы чуть заблестели. — Ты, я, да и любой человек в этом мире, увы, связаны какими-то обязательствами. Чтобы стать по-настоящему свободным, нужно остаться единственным живым человеком во всём мире. — И какие обязательства у тебя? Кадзуки неохотно ответил: — Я — камигакари. Я обязан стать синтаем ками, а затем обязан буду служить ему. Пусть меня изгнали из клана, я всё еще сын своей матери, старший брат, так что обязан обеспечить семье беззаботное будущее. Я — шимеец, если начнется военный конфликт, я должен защищать своего императора. Это лишь то, что лежит на поверхности. А если копнуть глубже, можно надолго погрязнуть в обязательствах. Ведь перво-наперво я — человек. — А знаешь, в чём заключаются мои обязательства? — В чём же? — В том, чтобы хорошенько отпарить тебя. Янис встал со скамьи, повязав полотенце на бёдрах. Вытащил можжевеловый веник из ушата с водой и хорошенько тряхнул им, разгоняя клубы пара так же быстро, как и серьезность, к которой шёл их разговор. — Ложись на живот, — сказал он Кадзуки и довольно ухмыльнулся. Камигакари недоверчиво взглянул на веник, чуть поежился, но послушно лег, прикрыв нижнюю часть тела полотенцем. — Это нам будет только мешать, — один взмах, и полотенце слетело в сторону, оголив ягодицы. Кадзуки хотел было возмутиться, но по спине неожиданно хлестнули ветками можжевельника, и из него непроизвольно вырвалось шипение. Он выгнулся в пояснице, попытался повернуться, чтобы понять, чем именно там занят Янис, но большая ладонь надавила на затылок, заставив вновь опустить голову на руки. — Не дёргайся. Расслабься. Янис легонько, почти невесомо провел кончиками листьев от шеи до ног, пощекотал ступни и слабо похлопал по ним. Затем поднялся выше, к подтянутым икрам, выдержавшим балансировку на мокром камне под водопадом, а там и к бедрам, сияющим от влаги. Удержал на них внимание больше, чем стоило, потому что розовый перелив придавал им некую упругость, и, чтобы избавиться от возникшего наваждения, Янис тряхнул головой. Веник поскакал выше — к пояснице с двумя выемками, к спине, с которой Янис бережно убрал длинные чёрные волосы. Он сделал это неосознанно осторожно, будто бы они были сделаны из стекла и готовы были разбиться от одного прикосновения. Открывшаяся чуть покрасневшая кожа уже была достаточно распарена, но Янис все равно захотел ударить по ней веником, чтобы оставить яркие следы. Кадзуки дернулся, но боль была приятной. Запах можжевельника растекся по парной, путая сознание обоих. — Переворачивайся, — голос Яниса дрогнул. Он надеялся, что Кадзуки это не заметил. — Это обязательно? — пробубнил тот, все еще утыкаясь в свои руки. — Обязательно. Кадзуки, не поворачиваясь, нащупал полотенце Яниса и стянул его с богатырских бёдер, чтобы, развернувшись, прикрыть свою промежность. Он лежал с закрытыми глазами, лицо было как у покойника — безмятежное, невозмутимое, но кончики больших покрасневших ушей выдавали его смущение. — Эй, я же сказал, что оно будет мешать. — Снимешь его с меня — и я веник тебе в глотку засуну, — процедил Кадзуки. — Кто же знал, что ты такой стеснительный, — усмехнулся Янис, но больше дразнить его не стал. Можжевеловые ветки приятно оцарапали белую кожу. Плавно очертили затянувшиеся на животе и запястьях раны, пустили по всей груди приятный поток мурашек и остановились у пупка. Клубы пара любовно ласкали ослепительно-белое тело Кадзуки на глазах Яниса, заставив его на секунду прикусить язык от зависти. Охватило предощущение того, что кожа камигакари способна подарить обжигающую прохладу. Покройся Кадзуки сейчас вновь ледяной коркой, как во время медитации, Янис точно не сдержался бы и с приятным хрустом отколол часть панциря, чтобы проникнуть под него пальцами, перенять жар распаренной кожи. Становилось душновато. Почти до обморока. Ситуация обострялась настырно врывающимся в нос запахом Кадзуки, который мог ощущать только Янис и любая нежить, столпившаяся вокруг. Именно это первым привлекло в Кадзуки, когда они встретились двенадцать лет назад. А теперь, когда тело распарено, обмыто, когда нет больше налета грязи, долгого пути и шлейфа рощ и полей, он пах собой. Это был аромат зимнего заснеженного утра после тяжелой скрипучей бури. Аромат первого снега, покрывшего собой мир и всё его производное. Однако, будь он таким простым, не привлекал бы нечисть. Были в его запахе нотки терпко-сладкой цветущей глицинии. Прикроешь глаза, и представляется буйный всплеск лиловых лепестков на фоне девственно-чистого неба, разбросанных, как брызнувшая из вены кровь. От Кадзуки тянуло истомой этого древа, борющегося с колючим морозом и стойко выдерживающим тяжелый снег на ветвях. Сочетание несочетаемого: цветущего дерева морозным зимним утром. Такой запах любого привлечет, к такому любой потянется. Янис не выдержал, резко развернулся, откинул веник обратно в ушат с водой и сел перед ним на корточки, уткнув лицо в вспотевшие ладони. Он пытался успокоиться, перебороть желание обернуться назад, где в белёсом, молочном дыме лежало распаренное, разгоряченное тело Кадзуки. Перед глазами все еще стояла его медленно вздымающаяся грудь, сильные руки, покатистые плечи и лицо, явно принадлежавшее мужчине, но имевшее отблеск чего-то элегантного, небесного, возвышенного, словно он уже являлся синтаем. Сосудом бога…Янис не успел додумать. На плечо опустилась горячая рука, а на второе упали чёрные пряди. — Ты напряжен, — прошептал Кадзуки. «Зачем ты шепчешь…шёпот, чтоб его черти драли, полностью меняет всё!» — про себя заныл Янис. — Перегрелся, — попытался отмахнуться богатырь и скинул с плеча руку Кадзуки. Ловкие пальцы очертили на коже причудливые узоры, прежде чем оторваться от плоти, оставив на ней приятный зуд. — А тебя не надо отшлёпать веником? — голос раздавался высоко над головой, почти полностью вдавливая Яниса в омут перегретых, как пар, мыслей. — Не надо меня ничем шлёпать, — процедил сквозь зубы парень. — Значит, пора выходить? — Пора. Он услышал, как скрипнула и тихо закрылась за спиной дверь и как зашипела на коже капля выступившего пота. Пришлось хорошенько сглотнуть скопившуюся во рту слюну, которая живительным потоком прошлась по пересохшему горлу. «Надо охладить себя», — выдохнул он, резко выпрямился, из-за чего голова чуть закружилась, и с грохотом открыл дверь. Кадзуки успел только накинуть кимоно, когда Янис перекинул его через свои плечи и выбежал с ним из бани, неся его, как тушу раненного оленя. Чёрная ткань кимоно разлеталась под затянутым облаками небом, и только края ловили проступающие нити лунного света. — Ты куда меня тащишь?! — повысил голос Кадзуки, и, видимо, баня настолько расслабила его, что он с трудом мог сопротивляться. — После парной обязательно надо охладиться! — выкрикнул Янис. Сам он горел нещадно. Особенно жгло в местах, где его тела касалась оголенная кожа камигакари. Янис всегда думал, что на ощупь она бархатная, нежная, как у персика, а на самом деле оказалась грубой, с выпирающими венами, твердыми мускулами. И прежде чем мысли окончательно спустились к низу живота, он прыгнул с Кадзуки на руках в поток ленивой реки, в холодную воду, что должна была остудить голову, остудить тела, смыть наваждение. Кадзуки вынырнул первым, а когда из воды показался и Янис, он с силой надавил на его плечи, задержав взгляд на мерцающий в ночи алый знак Ярило на его плече, уходящий на лопатку. Он хотел вновь погрузить этого богатыря в воду, чтобы хоть так отомстить за его выходку, но твёрдое тело не поддавалось, а начало вдруг крупно дрожать, и с журчанием реки слился заливистый смех Яниса. От них всё еще тянуло можжевельником, нагретым деревом и елью. Кадзуки только сейчас понял, насколько устал. Тело позволило себе немного поныть, и душа тоже слегка пошатнулась, отчего и впустила в себя этот заразительный смех. Приятно было засмеяться в ответ, да так, что живот стал болеть, но Кадзуки всё равно широко улыбался, не сдерживаясь, отдаваясь прорвавшимся эмоциям и мягкому потоку воды. Он отливал серебром в паутине лунного отблеска, в ночном мороке, освещенный мерцанием богатырского знака Яниса. Остудились, вернулись в предбанник, перебрасываясь короткими фразами. Кимоно Кадзуки насквозь промокло, неприятно прилипало к телу, но освежало и совершенно не мешало вести непринужденную беседу, неожиданно возникшую между ними, словно меж двумя хорошими приятелями: — А к чему надо прыгать в воду после бани? — Разгоняет кровь…В Хинодешиме нет бань? — Есть онсены…Веником мы друг друга не бьем. — Многое упускаете…и как, тебе понравилось? — Расслабляет, освежает… — То, что надо… — То, что надо… Отойдя от бани, Кадзуки развернулся, услышав шипение воды. В окошке скользнула мохнатая тень, и Янис спокойно пояснил: — Полночь уже. Самое время баннику, да и прочей нежити попариться. Вернувшись в избу, спать совершенно не хотелось. В приглушенном свете свечей Янис поставил самовар. Они уселись за стол: один в чуть взмокшем кимоно, второй в прилипшей к влажной коже рубахе. Чай, тихие голоса, еще более тихий смех. Янис стал не спеша рассказывать о своих походах. Кадзуки об этом не просил, но и останавливать не стал, напротив, внимательно слушал, смотрел прямо в глаза, иногда посмеивался, но чуть надменно, недоверчиво, словно слушал хвастовство ребенка, а бывало, вставлял язвительные фразочки и топил их в глотке согревающего чая, и всё это распаляло Яниса еще больше, при этом слой за слоем накладывая на расслабленные плечи налёт умиротворения. Будто бы встретился со старым другом, которого похоронил много лет назад — такое ощущение томилось внутри каждый раз, стоило ему больше чем на секунду удержать взглядом крепкие пальцы Кадзуки, его приоткрывшуюся из расслабленного кимоно шею, его чёрные, спадающие на плечи волосы. Они оба устали. Волнение только сейчас покинуло их плечи, но каждый знал, что рассвет рассеет спокойствие, вернёт давление от предстоящего пути, а пока…пока можно немного расслабиться да отдаться в манящие объятия вечера после бани, потому что такое время обладало удивительной способностью размывать не только мышечное напряжение, но и напряжение душевное. — Странно всё это, — сказал вдруг Кадзуки, и Янис чуть встрепенулся, осознав, что они сидели в тишине вот уже больше десяти минут. — Что же? — богатырь и сам звучал тихо, боясь нарушить образовавшуюся дрёму. — Всё случившееся. Ты, в особенности. Я всё пытаюсь понять тебя, но стоит мне узнать о тебе что-то новое, как оказывается, что это было ложью. — Я никогда не лгал тебе, — Янис поймал на себе насмешливый взгляд Кадзуки. — Ну, может, не договаривал чего, но не лгал. А зачем ты хочешь понять меня? — Мы же путешествуем вместе, — Кадзуки отпил еще чая и про себя подметил, что из самовара он приобретает совершенно другой вкус. — Значит, и Иларию ты тоже хочешь понять? — Кадзуки кивнул. — Твоё любопытство — единственное, что никогда не изменится. — Увы, виновен в том, что обладаю самой безнравственной из человеческих страстей, — за карминовыми губами показались белые зубы. Снова затихли. В одежде, сложенной на скамье, закопошился подгрибовничек. По скрипучему полу пробежала мышь. — Я тоже хочу понять тебя, — заговорил Янис, уложив голову на руки. — К чему же приведут наши попытки обнажить души друг друга? — Очень надеюсь, что не к разочарованию. Последующее молчание не было отягчающим, а вполне себе необходимым, чтобы встать из-за стола и отправиться спать. Кадзуки лежал на печи, на шкуре убитого медведя. Спиной он ощущал взгляд Яниса, услышал шорох, словно тот потянул к нему руку. Сердце пропустило удар, как перед нападением хищника. Однако спины так и не коснулись, и тогда Кадзуки сам развернулся к нему. Всмотрелся в опущенные веки, расслабленное лицо с рыжей щетиной, чуть треснувшие губы и с небольшой горбинкой нос. В отличие от вечера в роще Сварога, сейчас он почувствовал, что они и вправду, по-настоящему открылись друг другу. Пусть всего на немного, но этого достаточно, чтобы вернуть былые чувства детского восторга, когда гонец приносил очередное, пахнущее берёзой письмо. Вернулось приятное покалывание в пальцах от ощущения шершавой бумаги, чуть напряглись глаза, как в те вечера, когда он хмурился, чтобы разглядеть слова при блёклом свете у открытых сёдзи или при тусклом свете бумажного фонаря. Каким бы хвастуном ни был Янис, его подвиги по-настоящему поражали, иногда заставляя усомниться в их правде. Но шрамы и умение держаться в бою были тому доказательством. Блуждая по потёмкам былых мыслей, только сейчас, став взрослым, обретя опыт, Кадзуки смог в полной мере понять, как беззаботно ему жилось в те годы и как приятно ему было общение с Янисом. Тот неожиданно зашевелился, встал с перин и отошел в другой конец избы, только чтобы через минуту вернуться обратно и небрежно бросить на Кадзуки свою накидку с волчьим воротом. — Если замёрз, то так и скажи, а не пытливо разглядывай меня, — бросил он, скрипнув перинами, повернулся к Кадзуки спиной. — Не замёрз, — ответил Кадзуки, но все равно натянул накидку до плеч. Серый мех защекотал нос. Он только прикрыл глаза, готовясь отойти ко сну, как тьма заговорила голосом Яниса. — Удивительно, что из всей толпы, стоящей на площади, только ты верил в мою невиновность. Кадзуки показалось, что он услышал нотки благодарности. — Со мной была Илария. Она тоже знала, что всё это лишь жалкая постановка. Заскрипели полати, зашуршал медвежий мех, Янис повернулся к Кадзуки, сложив руку под голову. Выглядел богатырь так, будто хотел добавить еще пару слов, но сил хватало лишь на размеренное дыхание. — Доброй ночи, — в итоге сказал он. Кадзуки хмыкнул, опустил тяжелые веки и медленно погрузился сон, не замечая, как еще некоторое время его рассматривал Янис, у которого в голове вертелась одна лишь мысль: «Оказывается, неожиданно приятно быть невиновным именно в твоих глазах».