Под тенью вистерии

Милана пришла в себя только к рассвету. Руки её по-прежнему дрожали, а голос охрип от долгого плача. Глаза бегали по избе, пытаясь ухватиться за что-нибудь, кроме треклятой ткани на столе, на которой покоилась голова Тимофея. — Ты должен был отправиться в поход с ним, — шмыгнув носом, высказала она Янису, стоящему у стены. Алёша мягко уложил руки ей на плечи, но та, дёрнув ими, бросила в Яниса пропитанный слезами платок. — Милана, Янис совершенно не виноват, — попытался успокоить её Алёша. — Виноват — не виноват, какая теперь уже разница?! — тело ведьмы вновь мелко задрожало, а губы изогнулись в кривой улыбке. — Я говорю о том, что каждый из нас мог предотвратить эту ситуацию! — Будь Янис с Тимофеем, на столе бы сейчас лежала и его голова, — Алёша старался звучать мягко, но голос всё равно немного подрагивал после долгой бессонной ночи. — Да конечно! — вскинула руками Милана, задев висящие под потолком травы. — Забыл уже, что он двоедушник? Да еще и богатырь? В нём силы немерено! Его так просто не убить! Поход на Горыныча выдержал, когда почти вся дружина вместе с отцом Тимофея полегла! Нас троих из Кощеевого замка в одиночку вынес! И ты думаешь, что наш-то Янис с какими-то курдушами не справился бы? — Тимофей знал, на что шёл, — Алёша хмурился, пытался прислушаться к Янису, понять его состояние, но тот как стоял истуканом у стены, так и продолжал смотреть лишь на голову Тимофея. — Все знают, что Тимофей не настолько храбрый, чтобы рваться в бой! Да если бы он знал, насколько опасен будет этот поход… — Ты что, так и не поняла? — Алёша взял ведьму за плечи и заставил сжать губы. — Тимофей больше не юнец. Он — воин, идущий вперед, несмотря на страх. Знаешь, как сильно его съедала вина после того, как Янис с похода на Горыныча вернулся? Тимофей же себя винил в случившемся. В том, что в том походе отец погиб, что вернулась всего тройка человек, что дядя Яниса руку потерял, что сам Янис тогда в забытье ушел. Он столько раз говорил себе, что мог отговорить отца не брать Яниса с собой, что мог надавить на Яниса, заставить его остаться дома. После этого Тимофей и стал беспрекословно идти вперед. Даже когда тебя Кощей украл и я рванул за тобой, не дожидаясь дружины, Тимофей первый последовал за мной, хотя ему до ужаса было страшно. И в этот раз он знал, что есть риск не вернуться. Поэтому прекращай искать виновного, Милана. Девушка прикусила губу, скинула с себя руки Алёши и, сделав круг по избе, рухнула обратно на скамью. — А ты? — набросилась она на Алёшу. — Ты-то почему молчал, коли знал, что поход опасен? Почему не заставил его остаться, ведь он перед тобой в долгу! Это ведь Тимофей тебе глаза порезал, так что обязан быть рядом с тобой! А ты обязан держать его подле себя! — Милана была на грани очередной истерики. Она металась от Алёши к Янису, от Яниса к Алёше, продолжая строить теории и всевозможные сценарии другого развития событий, пока не встретилась с собственным отражением в кувшине с водой. — А я...я же могла прочитать его судьбу, могла погадать на этот чёртов поход, но даже не подумала о том, что всё так обернётся! Резко развернувшись, Милана упала перед столом на колени, схватилась за край и стала горько плакать, пока голос совсем не охрип. Слёзы оставляли черные разводы на дощатом полу, плечи крупно дрожали, а голос срывался на хриплый крик, пока спину покрывали лучи рассветного солнца. Она совершенно обессилила и позволила Алёше поднять себя на руки и увести в другую комнату. Алёша какое-то время находился с ней в комнате, продолжал поглаживать по плечам, пытался успокоить. А Янис, оставшись наедине с головой Тимофея, находил в себе силы только смотреть вперёд. Зрачки не дрогнули, когда мимо проскочил кот Миланы, отогнав заинтересовавшихся падалью мышей. Тимофей не любил мышей, всегда ругался, когда находил в их избе какую-нибудь маленькую норку. Янис был опустошен. Он ощущал, как нечто скреблось внутри, в районе сердца, но боли не было. Горе, которое должно было накрыть его с головой, всё не подступало, словно позабыв о нём. И душа не рвалась наружу, не металась в агонии, а существовала в своём покорном спокойствии. Только утром Янис беззаботно прогуливался по торговой улице, думал о чём-то своём, о чём сейчас даже и не вспомнит, а вечером уже держал голову Тимофея и нёс её по тёмным улицам в избу Миланы, чтобы всю ночь прослушать её плачь, полный горя. У самого слёз не было. Потому скверно стало от собственной отрешенности. Сознание медленно уносило в забытье, но взгляд всё ещё был устремлён на голову Тимофея, в доказательство его смерти. Янис настолько погрузился в тишину своих мыслей, что не сразу заметил, как плеча коснулась рука Алёши. — День Мокоши только через три дня. Останешься? — Алёша вывел Яниса на крыльцо. Утренний ветер неприятно скользнул по холодной коже, напомнив крови под ней, что пора бы уже отхлынуть от сердца и разгоряченным потоком пуститься по всему телу. — Нет, — ответил Янис, втянул носом воздух и, учуяв знакомый запах, завертел головой. Он спустился с крыльца и подошёл к яблоне, за которой стоял Кадзуки. Тот уже был одет в своё кимоно, хакаму и каригину, а на макушке у него сидел подгрибочничек. — Давно тут стоишь? — уже не таким грубым голосом спросил Янис, уперевшись руками о ствол дерева, чувствуя, как земля под ногами становится мягче. — Давно, — кивнул Кадзуки. — Принёс это, но всё никак не мог найти подходящего момента, чтобы войти. В руках он держал баранец-траву, добытую дружинниками. Янис передал её подошедшему Алёше, а сам ещё какое-то время стоял, возвышаясь над Кадзуки, и смотрел сквозь него куда-то под ноги. Затем его рука, оттолкнувшись от ствола яблони, коснулась черных волос Кадзуки и, скользнув по ним, словно гребень, сжалась в кулак. Ничего не сказав, Янис развернулся, чтобы быстрым шагом уйти в сторону своей избы. — Ты слышал наш разговор? — спросил Алёша, стоявший рядом. — Не намеренно, но слышал, — ответил Кадзуки, снимая разволновавшегося подгрибовничка с головы и пряча его в рукав каригину. — Хм. Может, это даже к лучшему... Знаешь, после того, как Янис вернулся с похода на Горыныча, он был сам не свой. Очень ждал твои письма, но больше не получил ни одного. Кадзуки ощутил укол вины где-то под ребрами. А Алёша продолжил: — Тогда он похоронил тебя в своей памяти. А сейчас вынужден хоронить другого близкого друга. — К чему ты говоришь мне всё это? — напрягся Кадзуки, неожиданно ощутив враждебность от Алёши. — Я прошу тебя не становиться его утешением, — слова, произнесенные в унисон утреннему ветру, впились под кожу шеи, чуть сдавив горло. — Я никогда и не стремился быть им, — еле заметно нахмурился Кадзуки. — Вот и славно, — Алёша протянул вперёд руку, и, когда Кадзуки вложил в неё свою ладонь, он крепко, до боли сжал её. — Я очень надеюсь, что больше никто не принесёт мне голову моего близкого человека. — Пока мы с Янисом связаны, он не умрёт. А что случится после — уже не моя ответственность. Кадзуки вырвал руку из крепкой хватки Алёши, прекрасно прочитав в нём враждебность и страх потерять еще одного дорогого сердцу человека. Янис тем временем ворвался в свою избу. Он сразу принялся копаться в вещах, разбрасывая их по углам, не обращая внимания на холодный пот, стекающий по лбу. Руки предательски дрожали, не в силах удержать даже крышку сундучка. А глазницы почему-то пересохли настолько, что приходилось часто-часто моргать, отчего немного кружилась голова. — Да где же они! — ругался Янис. Поднятая пыль кружила в рассветных лучах, надоедливо и медленно оседая обратно. Хотелось сжать каждую пылинку и растерзать на мелкие кусочки, чтобы успокоить быстро бьющееся сердце и огонь внутри. Он вновь стал рыться в своих вещах, перевернул полати, замарался сажей из печи, скинул всё с полок и скамьи и в образовавшемся бардаке отчаянно рухнул на пол. Тогда он поднял старую тряпку, привязал её к ножке стола и, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, обратился в пустоту: — Домовой, поиграй и отдай, — а через секунду уже не так сдержанно: — Отдай, иначе сожгу избу к чертям собачьим! Гора старых тряпок в углу зашевелилась, и Янис бросился к ней, зарываясь вглубь руками, наконец натыкаясь на плотную, обмотанную бичёвкой стопку писем. Пальцы с трудом развязали узел, и с первым открытым письмом в нос ударил знакомый запах вишни и вистерии, что так успокаивал его кошмарными ночами далеко в прошлом. Аккуратно вычерченные буквы, что поблекли со временем на пожелтевшей рисовой бумаге, выстраивались в памяти в предложения, срывающиеся с губ тихим шёпотом. Янис вновь оказался далеко от всего происходящего, окунулся во время, когда Тимофей был жив, когда Янис еще не знал, что такое страх, а самым болезненным на тот момент для него было наказание розгами. Ему не нужно было читать письма, он знал каждое наизусть, ведь, вернувшись с похода на Горыныча, каждую ночь перечитывал их, чтобы унять страх. Сейчас же он пытался утопить в себе нечто противное и скользкое — не горе и не отчуждение, а сожаления о несказанных словах тому, кто слишком неожиданно покинул его. Недолго Янис топил себя в письмах, что были для него отдушиной. В дверях показался силуэт. Подняв голову, Янис покрепче сжал стопку писем, вытянул ноги, откинулся спиной на гору старых тряпок и приглашающим жестом кивнул Иларии. Девушка села рядом, так же вытянула вперед ноги в черных сапогах, а затем протянула к Янису руку и, коснувшись холодной ладонью его щеки, уложила голову мужчины себе на плечо. — Что ты делаешь? — тихо спросил Янис, не ожидая какого-либо телесного контакта от Иларии. Та всё таким же равнодушным голосом ответила: — Ты делал так, когда у меня умер Добромир. — Так тебе это помогло? — Признаю, стало легче. — Пхах, — прыснул в кулак Янис, подняв голову с плеча девушки. Та тут же дернула им, словно стряхивая остатки его присутствия. — Эх, вот доброе же у тебя сердце, Илария, а ты его за такой глыбой льда скрываешь. — Чем глубже оно зарыто, тем меньше боли оно получит, — серьёзно ответила девушка. — Что это у тебя в руках? — Илария кивнула на письмо. — Молитвы какие? Янис сложил лист бумаги, вернул его к остальным и откинул голову назад, открыв кадык рассветным лучам. — Может, и молитвы…Моя отдушина! — Рисовая бумага. Из Хинодешимы? — Угадала, — уголками глаз улыбнулся Янис. — Те самые, что мне Кадзуки когда-то писал. Ты посчитаешь это глупостью, но они помогли мне не сойти с ума, когда я с похода на Горыныча вернулся. — Я помню эту битву. Много пепла, сожженных тел, отрезанных голов и души воинов, которых пришлось по всему полю ловить. — Да, воспоминание не из приятных, — Янис невольно дернул плечами, чувствуя подступающую тошноту. — Я тогда только в этом и находил утешение, — он потряс стопкой писем и вяло уронил их на колени. — Глупость. — Я же говорил… — Глупость то, что ты снова вернулся к ним. Какой смысл, если автор этих строк сейчас буквально в соседней избе? — О, нет-нет, Илария, ты не понимаешь. Кадзуки, что писал мне, отличается от того, что сейчас рядом. Прошлый Кадзуки был более открытым и таким…милым, даже забавным. А главное — далеким от всего происходящего. Сейчас он совершенно другой. Человеку свойственно меняться. Илария поднялась с пола, стряхнула с себя налёт пыли и одарила Яниса непонимающим взглядом. — Человек не меняется. Просто другие начинают видеть его с новых сторон. — Она сделала пару шагов к выходу и у двери повернулась к рассевшемуся на полу богатырю. — Мы ждем тебя у ворот. Как я поняла, на похороны ты оставаться не хочешь. — Не хочу. И так засиделись в городе. — Поторопись. — Вас понял! — протянул Янис, пытаясь выглядеть как можно беззаботнее, на что Илария лишь недовольно нахмурилась и хлопнула дверью. Он снова остался в тишине, которая теперь уже совершенно не успокаивала, а тяжелым камнем давила на плечи. Пальцы горели от рисовой бумаги, кадык нервно дергался, подавляя подступающую тошноту, но слёз всё еще не было. Вместо них — крепко сжатая челюсть, чуть прикушенный язык и вкус собственной крови. Янис оглядел избу и бардак, который сам же развёл. Сваленные везде вещи и перевернутые лавки напомнили ему о всех тех днях, когда он, не поделив что-то с Тимофеем, начинал размахивать кулаками. И только Алёша мог успокоить их. Каждый раз Янис думал, что прекратит общение с Тимофеем, и каждый раз тонул в его обществе все глубже и глубже. Они часто ссорились, так же часто мирились, так же часто смеялись. С трудом Янис заставил себя встать, чтобы собраться в дорогу. Делал он это молча, чувствуя лишь присутствие домового. Сердце на секунду сжалось, словно Сварог пронзил его своими раскаленными спицами. «Боль пройдёт. Всегда проходит». Отпустило. Продолжил сборы и остановился на стопке писем. Немного колеблясь, Янис то закидывал их в вещевой мешок, то снова вытаскивал, убирая подальше. В итоге, не желая снова отдавать их домовому, спрятал в самую глубь мешка. «Я определённо слаб, раз не могу от них отказаться». Подержавшись левой рукой за угол стола, Янис вышел из избы и сразу направился к дяде Олегу. Они ничего не говорили о смерти Тимофея, но по тому, как потемнели круги под глазами дяди и как покраснели Олесины, Янис понял, что они уже всё знают. Посидели на дорожку, попрощались, и, взяв коня, Янис ушёл в сторону ворот. Плакать всё еще не хотелось. Возможно, виной тому безжалостный город, что продолжал жить свою стремительную жизнь, не обратив внимание на смерть Тимофея. А возможно, слёзы были сожжены его пылкой силой Ярило или огненного змея. На полпути он столкнулся с Алёшей и Миланой, которые вышли проводить его. — Я думал, встречу вас у ворот, — попытался отшутиться Янис. — Поговорить надо, — серьёзно сказала Милана. Лицо у нее было чуть опухшим после слёз, а от волос тянуло травами. — Я увидела кое-что… — Милана. Ты снова гадала на мою судьбу? Я не хочу это слышать, — нахмурился Янис. — Да, гадала, — ответила девушка. — На Тимофееву не гадала, и вот чем это обернулось, а на твою решилась. — Не хочу ничего слышать, — скрипнул зубами богатырь, но Милана, не слушая его, продолжила: — Это касается твоего шимейца, — последнее она сказала с особенной неприязнью. Янис из-за этого стал еще угрюмее. — Когда вы достигнете Хинодешимы, ему придется сделать выбор, от которого будет зависеть: умрет либо его тело, либо его душа. — Что это значит? Не говори загадками. — Это всё, что я могу сказать, — Милана взяла друга за руку, прижала его ладонь к своей груди, чтобы он услышал, как сильно бьётся её сердце. — Не пытайся повлиять на его судьбу, Янис. Сейчас вы связаны, но его нити нет места на полотне Мокоши. Она отпустила руку Яниса, развернулась к городской стене и зашагала в сторону ворот. Шли втроём молча. Отчётливо ощущая нехватку еще одного человека. У ворот уже стояли Илария с Кадзуки. Пока последний укладывал вещи на коня Яниса, Милана подошла сзади к Иларии, отозвав её немного подальше. — Пожалуйста, — сухими губами проговорила ведьма. — Что бы ни случилось, сделай всё, чтобы забрать Яниса домой. Не дай ему остаться в Хинодешиме. Илария ничего не ответила. Даже не кивнула. Убрала со своих плеч чужие руки и вернулась к остальным.

***

Покидать город было немного тоскливо. Кадзуки еще долго смотрел на утопающий за холмами Викроянск, щурился от солнца и с тревогой осознавал, что он не так уж и хочет покидать это место. А затем повернулся вперед, где взгляд затерялся в рыжих волосах, в широкой спине, в черных ремнях и серой кольчуге. Руки сами потянулись к плечам Яниса, зарываясь в ворот из волчьего меха. Богатырь дернул головой, но говорить ничего не стал. Они выехали на дорогу, вдоль окаймленную высокими деревьями. Над головами пронеслась кукушка и уселась на одну из веток. Янис, заметив это, резко остановился. — Подгрибовничек, — позвал он Кадзуки, и тот виновато убрал руки с его плеч. — Спроси у кукушки, сколько тебе жить осталось? — Зачем это? — А тебе не интересно? — Янис повернулся к нему, улыбнулся как обычно — беззаботно, мягко, почти добродушно. — Я же уже говорил. Гадание — не для меня. — Так это и не гадание вовсе. Так, развлечение, — пожал плечами Янис. — Ну давай же, только в Горденольском Царстве кукушка ответит на такой вопрос. Кадзуки недоверчиво поглядел на Яниса, попытался найти помощи у Иларии, но, встретившись с её невозмутимым лицом, всё же сдался. — Что я должен сказать? — закатил он глаза. — «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось»? — Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось? — повторил Кадзуки. В ответ — тишина, вой весеннего ветра, скрип пока еще голых веток. Кукушка покрутила головой, взмахнула крыльями и улетела прочь. — Что это значит? — спросил Кадзуки. — Что жить будешь долго, настолько, что кукушка сосчитать не может, — тише обычного ответил Янис. — Держись крепче. Янис скользнул ладонью за спину, нащупал руку Кадзуки и обвил её вокруг своей талии, а затем повторил то же самое со второй рукой, сцепив их в замок на животе, и, ударив вожжами, помчался вперед, чтоб ветер заглушил мысли, чтоб услышать в нём хоть одно тихое «ку-ку». А Кадзуки не стал расцеплять замок. Уткнулся лбом в спину Яниса и прикрыл глаза. Этим вечером привал выдался на редкость тихим. Ветки трещали в унисон пронизывающему ветру, костёр тлел, разбивая тьму клочьями света, шорох и фырканье в плотном полотне из стволов деревьев настораживал, но не настолько, чтобы полностью отвлечься от нагрянувших мыслей. Кадзуки закончил медитацию, когда костёр почти догорел, и только оранжевая россыпь сгоревших веток таяла во мраке. В этот раз некому было соскребать с него морозную броню. Янис всё время сидел поодаль, прижавшись спиной к тополю, и глядел куда-то вдаль. Кадзуки знал, о чём думал богатырь: о потерянном друге, о несказанных словах, и, может, о невозможном будущем. Кадзуки попытался пройти мимо, как можно незаметнее, но за тополем он сразу же столкнулся с Янисом, который молча поймал его, ухватив за плечи. Чуть приспустив каригину и кимоно, Янис разочарованно поджал губы. — Не успел, значит. Уже весь лёд растаял. Как насчет ещё одной медитации? — Мне хватило и этой, — Кадзуки осторожно убрал грубые руки с плеч, подмял под себя каригину и опустился на выступающее из-под земли сплетение тополиных корней. — Решил из жалости составить мне компанию? — приподнял бровь Янис и грузно сел рядом. — Я не испытываю к тебе жалости, — спокойно ответил Кадзуки, устремив свой взгляд вверх, к горденольскому небу. — Ты — воин, а значит, смерть — твой постоянный попутчик, но это не значит, что ты должен к ней привыкать. Однако в этом путешествии тебя также сопровождаю я. И если вдруг ты хочешь поведать мне о чем-то, я выслушаю. Но только этой ночью. — Чем же она отличается от любых других ночей? — Янис вытянул вперед одну ногу, вторую согнул в колене и уложил на неё руку. — Сегодня никто не мешал мне медитировать. Кадзуки приобнял себя за колени, опустил на них голову и улыбнулся одним уголком карминовых губ, чем заставил Яниса напрячься. Заметив набухшую на его шее вену, Кадзуки решил первым подтолкнуть его к последующему диалогу. — Расскажи мне о Тимофее. — Всё продолжаешь лезть в мою жизнь, подгрибовничек? — Ты сам впускаешь меня. Разве не поэтому ты сел рядом? Вокруг много тополей, у которых ты мог и дальше сидеть в одиночестве…Ночь сегодня тихая, волков и медведей поблизости нет, поэтому сейчас отличная возможность рассказать мне о Тимофее так, будто он ещё жив. Янис выпрямил вторую ногу, толкнулся спиной к стволу тополя, скрестил руки на груди и нахмурился, сдвинув рыжие брови к переносице. Прождав несколько минут, Кадзуки тихо выдохнул и встал с корней, намереваясь уйти, но Янис схватил его за конец рукава каригину, утягивая обратно. Кадзуки споткнулся о корень, упал ближе, чем сидел до этого, и, почувствовав тепло богатырского плеча, решил не пересаживаться. Янис стал рассказывать о самых ярких, самых лучших и любимых воспоминаниях, связанных с Тимофеем. А Кадзуки поначалу слушал вполуха, больше отвлекаясь на шорох вокруг, но постепенно голос Яниса, что потерял этой ночью волевой тон, стал приятен, словно где-то рядом шелестели подсолнухи. И Кадзуки, уже полностью плененный его историями, прикрыв глаза, представлял себе юных Яниса, Алёшу и Тимофея, нарушающих покой жителей Викроянска. Просидели до утра. Голос Яниса чуть охрип, а у Кадзуки затекли плечи. Несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось, и, быстро перекусив, они снова отправились в путь. Последующие привалы уже не были такими тихими. Теперь уже втроем, вместе с Иларией, собравшись у костра, перекидывались фразами, обменивались мнениями о предстоящей дороге, и Янис больше не сидел одинокой фигурой во тьме ночи где-то под тополем.