Под тенью вистерии

Множество раз Кадзуки видел собственные шрамы. И ни одно из ранений не приносило такую боль, как порезы на теле Яниса. К счастью, Василиса подарила им немного настоя Ладных Дев, так что всё должно было пройти к следующему дню. Илария вернулась к себе, а Янис всё ещё сидел у Кадзуки, отрешённо глядя в одну точку.  Хотелось понять его мысли, но это было эгоистичное желание, ведь Кадзуки и сам старался не открывать ему свои. Но Янис всё равно каким-то образом угадывал, чего ему хочется. Так, например, сейчас он повернулся к нему, крепко обнял со спины и уронил голову на плечо.  — Я так больше не могу, — выдохнул Янис, и Кадзуки ощутил, как всё внутри задрожало от его сладкого голоса, — вокруг так много тех, кто хочет навредить тебе, кто хочет забрать тебя у меня. Поедем со мной? Будем жить в Викроянске или, хочешь, переберёмся в небольшую деревню.  Руки, крепко сжимающие его, выдавали страх и волнение. И Кадзуки понимал, что ещё немного — и поддастся соблазну. Вот только уехать он не может — спасибо барьеру на границе, а объяснять это Янису — не самая лучшая идея.  — Я должен стать синтаем, — кусая сухие губы, ответил Кадзуки. Чем больше он думал о завтрашнем дне, тем сильнее ему хотелось плакать.  — Я знал, что ты так ответишь. Но разве это настолько важно для тебя? Это то, чего ты на самом деле хочешь?  Кадзуки отвернулся. Нельзя смотреть в эти малахитовые глаза — в них кроется его слабость.  — Да, — коротко ответил он.  — Хах. Ладно, — выдохнул Янис, и сердце Кадзуки почти иссохло. — Тогда я останусь с тобой.  — Что ты такое говоришь?! — встрепенулся Кадзуки, но мягкий поцелуй в плечо успокоил его.  — Не сразу, конечно. В Горденольском Царстве остались незаконченные дела. Но как только я с ними разберусь, так сразу же вернусь к тебе.  Внезапное счастье от этих слов вылилось в маленькие капли слёз. Они скатились по щекам, упали на руки Яниса, и его широкая ладонь согрела холодное лицо. Поцелуи этих губ, объятия этих рук, искренние, полные уверенности слова делали его счастливым. Впервые за всю свою жизнь Кадзуки возжелал чего-то по-настоящему. Он хотел убраться прочь с Янисом в Горденольское Царство, в неизвестные земли, да хоть куда! Всё казалось ему милым, если там будет Янис. Однако цепи, коими он был скован с самого рождения, звенели громче собственных желаний. Вспышка меркла, всепоглощающая серость возвращалась на место. То было лишь для того, чтобы раздразнить Кадзуки — показать, что и он может иметь цель в жизни, что и он может чего-то желать, только чтобы потерять.  — Илария была права, — улыбнулся Кадзуки. — Ты уже давно сам всё для себя решил.  — Всё так, — кивнул Янис, зацеловывая Кадзуки. — Я хочу быть с тобой. Хочу делить с тобой утро, ночь и день. Хочу любоваться тобой каждую секунду, хочу слушать тебя, хочу дышать тобой.  — Это уже слишком… — Не слишком, — Янис развернул Кадзуки к себе, и тот не мог сопротивляться. Все силы покинули его, и не было желания возвращать их обратно. — Ты даже не осознаёшь, как сильно я нуждаюсь в тебе.  Кадзуки не знал, что кто-то может любить его так сильно. Он не думал, что сам когда-то разгорится такой пылкой любовью к кому-то.  А потом перед лицом возникла прелестная подвеска в виде змеи с кровавым агатом.  — Вот. Будет тебе обещанием, что я скоро вернусь, — милейшая, неловкая улыбка Яниса вызвала в нём такой прилив нежности, что Кадзуки бросился к нему на шею и стал беспорядочно целовать.  — Тебе она настолько понравилась? — посмеялся Янис. — Я сделаю тебе ещё много таких.  — Мне нравишься ты, — шепнул Кадзуки, укладывая Яниса на футон. Рука, в которой богатырь держал подарок, оказалась у карминовых губ и вся покрылась мурашками от дыхания Кадзуки.  Это была их последняя ночь вместе, и провели они её в жарких объятиях друг друга. Двигались медленно, словно впервые, чтобы напоследок запомнить каждую частичку любимого тела. Янис был нежным и внимательным — смотрел, чтобы и Кадзуки было хорошо, не торопил его, наслаждался им. А Кадзуки продолжал прятать лицо, но время от времени сдавался под напором крепких рук.  Он пытался запечатлеть в памяти изгибы его сильного тела, навсегда запомнить, как перекатываются мышцы под чешуйчатой кожей, как сияет метка Ярило на плече, как волнами спадают рыжие волосы. Веснушки на теле стали для него красивее звёздного неба, малахитовые глаза — прелестнее луны, улыбка — ярче солнца. Тихий смех будоражил его сердце, и его он тоже жадно впитывал себя, зная, что больше никогда не услышит.  Ему хотелось плакать, но он терпел, молил о том, чтобы Янис оставил на нём свои следы, чтобы не вытаскивал, а кончал в него, чтобы продолжал кусать шею и выпускал клыки. Ему хотелось стать его свитком, чтобы в последующие дни видеть в отражении доказательство их связи. Пусть они со временем исчезнут, но, как и о шрамах, Кадзуки будет помнить о них вечно.  Рассветные лучи сверкнули в глубине агата, вложенного в пасть металлического змея. Время, отведённое на их счастье, почти закончилось. 

***

— Есения, сейчас же садись на лошадь, — грозно произнесла Илария.  Есения же не шевелилась. Стояла у ворот замка в одном лишь кимоно.  — Я думала, ты там умрёшь, — буркнула она.  — Что ты сказала? — не расслышала Илария, и Есения выкрикнула:  — Я надеялась, что ты там умрёшь! — а потом, поняв всю силу этих слов, скрыла своё раскаяние за гневной тирадой: — Ты всегда лезла в жизни других людей и старалась помочь, несмотря на то, что им твоя помощь не нужна. Ты кажешься неразумным ребёнком, отчаянно ищущим возможности доказать свою значимость. Ты боишься, что проблемы твоих близких разрушат между вами отношения? Поэтому ты так стараешься всё исправить, хотя не имеешь к этому никакого отношения? Ты стараешься починить их хрупкие миры, но, ворвавшись, только рушишь их. Неужели так сложно смириться с одиночеством? Илария растерянно смотрела на то, как Есению распирало от гнева. — Ты хочешь остаться здесь и жить как в клетке в качестве наложницы? — нахмурилась Илария. — Я никогда, никогда не любила Навь! — топала она ногами и размахивала руками, почти впадая в истерику: — Я не хотела, чтобы меня забирали, я не хотела жить среди воительниц, да я ненавижу насилие! А здесь мне хорошо: мне покупают шёлковые платья, привозят пудру из жемчуга, кормят вкусной едой. Даймё внимателен ко всем своим наложницам и не принуждает ни к чему против воли. Я хочу жить такой жизнью. И если ты говоришь, что я заперта в клетке. Ну и пусть. Уж лучше сидеть в золотой, чем в холодной клетке изо льда. Прежде Илария бы силой заткнула Есению, перекинула через плечо и увезла бы домой, но теперь её что-то останавливало. И не истерика сестры, что готова была по полу валяться, лишь бы остаться в чужой стране, а чей-то назойливый голосок где-то в голове, осуждающий её за чрезмерную опеку. Так ли это на самом деле? Ограничивает ли Илария свободу Есении? А ведь она всего лишь хотела безопасности для младшенькой.  В который раз Илария убедилась, что не все любят Навь. И что для многих это место является сущим наказанием.  Пришлось смириться. Целый год ушёл у неё на то, чтобы найти Есению, через многое ей пришлось пройти, со многими познакомиться, и сейчас всё это казалось ей незначительным. Впереди очередные путешествия, а это, видимо, подошло к концу. Такой конец её не устраивал, но она вынуждена была уступить. Если это сделает Есению счастливее, то так тому и быть.  В итоге обратно собрались таким же составом, каким и выдвинулись в путь: только Илария и Янис. 

***

Они стояли у городских ворот, утопали в предрассветном тумане. Кадзуки протянул Иларии маленький свёрток, сказав открыть позже, а Янису отдал свой танто.  Кадзуки казалось, что они всё ещё связаны. Что Янису нельзя отходить от него далеко, и потому ластился к нему, обнимал на глазах у всех и тайно желал слиться с ним воедино. Пересилив себя, он всё же разорвал объятия и крепко стиснул зубы, чтобы не вырвалась наружу вся горечь.  Так надо. Напоследок Янис сладко поцеловал Кадзуки в губы и прошептал:  — Пообещай мне одно, подгрибовничек…Если вдруг тебе придётся встать перед тяжёлым выбором — ты не пожертвуешь своей душой. Иначе я не смогу вернуть тебя.  — Ты хотел сказать: «вернуться ко мне»? — через силу улыбнулся Кадзуки и напрягся. На секунду ему показалось, что Янис уже знает о его решении пожертвовать собой.  — Я хотел сказать то, что хотел, — уткнулся лбом в лоб Янис. — Я вернусь.  — Знаю. Давай же, уходи скорее, — пытался прогнать его Кадзуки, а сам жадно впитывал его родной запах.  — Чем раньше уйду, тем быстрее закончу дела, тем раньше вернусь, — улыбался Янис.  — Да-да. Быстрее, иначе Илария уйдёт без тебя.  Илария же, появившаяся совсем близко, отлепила Яниса от Кадзуки.  — Была рада познакомиться с тобой, Кадзуки, — сказала она с мягкой улыбкой на губах и легонько поклонилась.  Кадзуки, не ожидавший такого, поклонился в ответ.  — Береги себя, — сказал он и протянул ей руку, когда они оба выпрямились.  Илария крепко пожала руку, словно благодаря за весь пройденный путь и обещая встретиться снова.  Кадзуки провожал их до тех пор, пока спины горденольцев полностью не утонули на горизонте. Янис всё это время сидел на лошади задом наперёд и махал Кадзуки, выкрикивал обещания вернуться и слова любви. И эта улыбка была ярче солнца. И Кадзуки надеялся, что она ещё множество раз озарит лицо Яниса. Вот только было досадно, что он больше не станет её причиной.  Сам же он первым делом проведал Рэнтаро. Друг поблагодарил его за помощь, хоть и выглядел мрачнее тучи. Как бы Рэнтаро ни уговаривал, Кадзуки не мог остаться подольше. Он и так уже задержался. Потому в тот же день отправился в столицу.  У ворот его встретил Исаму.  — Я пойду с вами, юный господин, — решительно сказал он. — Кто-то должен сопроводить вас в столицу. — Делай что хочешь, — бесцветно бросил Кадзуки и, оседлав коня, прошёл мимо.  Совершенно не было сил на ссору с ним. Да и тёплые слёзки Араты, ожерельем свернувшегося на шее, просили Кадзуки о спокойствии.  — Он же вернётся? — пробубнил змеёныш.  — Он обещал, значит, вернётся, — вся решимость ушла на то, чтобы улыбнуться. Впереди петляла дорога, по сторонам блестели рисовые поля, за спиной шелестел бамбук. Исаму звенел доспехами, следуя за ним, подгрибовничек и Арата сопели у него на шее и плече. Погода была прекрасная: солнце, свежий ветер, морской бриз. Всё это казалось ему эфемерным, всё это его совершенно не радовало. Но он продолжал идти, пусть и возникала слабая мысль кинуться в обратном направлении к собственному солнцу.