Капитан Леви не смеется

Бирюзовый особняк в столице был всего один: двухэтажный и увенчанный мезонином, он стоял в нарядном чистом квартале Ной-Митрас, что неподалеку от королевского замка. Леви никогда не входил сюда через парадные ворота — только через флигель для прислуги, с черного хода. Там его встречала одна и та же низенькая служанка, откликавшаяся на имя Мо. «Это Молчанка, — однажды объяснила ему Джина. — У нее нет языка, она неграмотная и ничего никому не расскажет, даже если очень захочет. Наш самый надежный человек». Бесшумная Мо, держа в руке свечку, отвела его из флигеля в особняк через темный переход, а потом проводила наверх по широкой лестнице, устеленной ковром. Как и всегда, в коридоре второго этажа им встретился хозяин дома — лысеющий худой человечек в парчовой домашней накидке. Он поприветствовал Леви сухим: «Доброй ночи»; Леви не знал его имени, лишь титул и фамилию — граф фон Бистром. Граф был богат, как министр, но министров революция разорила, а его — нет, и это наводило на нехорошие мысли. С такими деньгами совесть у человека не может быть чиста. «Надежная» немая Мо и охрана, вечно дежурившая у парадного входа, укрепляли подозрения: мутными и тёмными делишками промышляет господин граф. Леви, однако, не волновали делишки графа, деньги графа и совесть графа. Волновало его кое-что другое. Верней, кое-кто. Молодая жена графа, Вирджиния фон Бистром, была высокой, статной, обаятельной и неприкрыто обожала Леви. Он захаживал к ней не первый год; она всегда вынюхивала, когда его командировали в Митру, и отсылала приглашение. Леви на него неизменно откликался, а в назначенный день мылся, брил подмышки, принаряжался, приходил в бирюзовый особняк, ступал за скромную кленовую дверь спальни — и Джина его сметала, как шквалистый ветер. Леви и слова сказать порой не успевал, как его уже прижимали к стене и нетерпеливо раздевали, запечатав рот глубоким тягучим поцелуем. На днях Леви впервые отправил ей письмо сам. Написал коротко: прибываю в столицу тогда-то, увидимся? Сам уже позабыл в череде отчетов, совещаний и ночных кошмаров, но этим утром получил с каким-то мальчишкой записку: «Сегодня за час до полуночи. Скучаю». На месте Джины заскучать немудрено — она благополучно замужем, у нее есть всё и даже больше: вкусная еда, уютный кров, слуги, красивые платья, конная коляска и даже звонкое фортепьяно, под которое она, чуточку фальшивя, исполняла романсы. Ей в жизни впечатлений не хватало — а вот у Леви их было, сука, завались. И хоть бы что-то хорошее — так ведь нет, одно сплошное дерьмо. Он встал перед последней дверью, что отделяла его от Джины, — и замер, взявшись за ручку. Таким злым и уставшим Леви не приходил к Джине еще никогда. Завтра утром ему и остальным выжившим вручат ордена за возвращение Сигансины. Нужно будет склоняться перед королевой — вчерашней мямлей-рядовой из его подчинения. Слушать нудные пафосные речи, целовать руки, терпеть почести… Шло бы оно всё лесом и любилось конем. Ожидание было тревожным, изматывало: будто бы завтра ему на шею повесят не блестящий камушек на веревочке, а ярмо, которое прибьет его к земле. Леви, сделав еще выдох и вдох, толкнул кленовую дверь, прошмыгнул в комнату и запер за собой засов. Джина встречала его, сидя на кровати и вытянув длинные смуглые ноги. На ней был карминовый халат — и, кажется, больше ничего: под тонким шелком халата явственно проступали ее острые крупные соски. Леви скользнул взглядом выше: грудь взволнованно вздымается на вдохе, черные кудри распущены по плечам, тонкие губы разомкнуты, в темных пытливых глазах отражаются огоньки свечей. Исключительно роскошна и притягательна. Сегодня не торопится и не прыгает на него сразу, надо же. Не успел Леви об этом подумать, как Джина встала с кровати и молча приблизилась к нему. Посмотрела сверху вниз, медленно обошла сзади и, даже не коснувшись его, вернулась на кровать. Почему? Что задумала?.. Предвкушение приятно заныло внизу живота. — Раздевайся, — небрежно сказала она. Леви снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула. Быстрыми скупыми движениями он начал расстегивать рубашку, но вдруг Джина потребовала: — Давай поэротичнее. — Не умею. Покажи, как надо. Не очень-то убедительно Леви прикинулся деревом, но Джина — задорная, она подыграла: откинулась на бархатные подушки, потеребила кружевную полу халата и медленно сдвинула ее в сторону, обнажив свою тяжелую грудь. Джина приподняла ее и смяла в ладони, пристально глядя на Леви, а он только и мог смотреть, как Джина тискает себя и играет кончиком пальца с соском. Леви почти чувствовал эту нежную шершавую горошинку на своем языке… Вдруг Джина запахнулась, выпрямилась и невозмутимо сказала: — Твоя очередь. Она жадно смотрела, как он расстёгивает рубашку. Леви, вспомнив наказ: «Поэротичнее», неторопливо провел ладонью по торсу, поглаживая себя. Джина, следившая за его рукой, закусила губу и шумно выдохнула сквозь зубы. Леви видел, как ее подергивало от желания наброситься. Леви возбуждался от одного лишь простого факта: ему здесь рады. Когда он разделся полностью, Джина молча кивнула на диагональный крест. Крест, изготовленный точно по росту, появился тут после их первого свидания — Леви тогда был не пристегнут и, барахтаясь и брыкаясь, чуть случайно Джину не убил. Первые два креста Леви разломал, слишком хлипко они были сколочены; нынешний же был вырезан из цельного дуба, тяжеловесен и крепок. Со своей задачей — обезопасить Джину — он справлялся, но стоило такое изделие наверняка дороже, чем весь штаб Разведкорпуса с землями вместе. Граф заботился о своей жене, не жалея денег. Леви встал к кресту, прислонился спиной и поднял руки высоко вверх. Мягкие кожаные наручи замкнулись на запястьях и лодыжках. Глаза укрыла плотная лента. Чувства обострились; волосы на виске всколыхнуло легкое дыхание, по уху обещающе скользнул теплый воздух, и… и ничего, хотя Леви ждал поцелуя. Хотя бы маленького! Но Джина, подразнив его, отступила. Он остался один. Ему страшно до колючих мурашек. Инстинкты говорят, что это опасно: он обездвижен, беззащитен, обнажен. Но разум подсказывает, что бояться нечего: с ним здесь всего лишь женщина, которая его обожает и зла не причинит — лишь немного помучает, и то по его собственному желанию. Страх исчез, едва что-то мимолетно щекотнуло его живот. Что это? Перо? Ткань? Ее волосы? Пока лишь немного, терпимо, но то ли еще будет. Сердце замирало — в ужасе и в предвкушении. По телу пополз холодок. Легкое касание, другое, третье. Что-то царапнуло кожу, и Леви понял — в руках у Джины сейчас перо для письма. Она, видимо, пыталась выводить у него на ребрах какие-то буквы… «…ви», кажется. Росчерки острия сменились прежними касаниями тысяч тоненьких гладких ворсинок. Щекотно. Леви едва держался, чтоб не захихикать, а Джина была терпелива и настойчива: водила пером то плашмя — рассылая по коже крупные мурашки, то повдоль, рисуя будоражащую долгую линию — вниз, к паху, и снова вверх, к ребрам. Перо прорисовало под ребрами восьмерку, медленно двинулось выше. Задело сосок — Леви дернулся; перо плавно скользнуло в сторону… К подмышке. О нет, о да, и сейчас… Бля-ха-ха-ха-ха-а-а!.. Громкий раскатистый смех прорвался у него из груди. Джина невозмутимо и методично водила пером по его подмышке, и смех уже было не остановить: он царапал горло, стискивал живот, и неостановимо рвался, рвался наружу! Сука! Невозможно! Это всё блядские подмышки!.. Он всегда сдается на подмышках. Всегда. Его самое слабое и чувствительное место. Это из-за них Леви сейчас беззаботно и исступленно хохотал, потеряв часть самого себя. Капитан Леви не смеется. Леви, любовник затейницы-графини, взрывается от хохота. В его положении, да во всей его жизни было не до смеха — но, когда гусиное перо назойливо щекоталось в подмышках, он ржал, как гончая лошадь, он корчился и захлебывался воздухом. Перо не спеша, обстоятельно обводило ребра, невесомо касалось сосков, а сильнейший воин дергался и бился в истерическом припадке, срываясь на визг. — Хва… тит!.. — вскрикнул Леви. Джина, конечно, осталась глуха к этому воплю. Наоборот, щекотка усилилась: по коже гуляло уже не узенькое нежное перо, а что-то широкое, жесткое. Похожее на волосы. Инстинкты и рефлексы требовали: бей, беги, уклоняйся, но застежки держали руки и ноги крепко, не оставляя выбора, кроме как встречать пытку лицом к лицу. По его щеке скатилась слеза. Леви трясло. Он потерял чувство времени, тела, пространства вокруг. Даже звук собственного смеха растворился, оставляя Леви глухим, слепым, немым, неподвижным, беспомощным, потерявшим контроль. Джина делала с ним что-то еще, но Леви потерял и ее, оставшись со щекоткой наедине. От вынужденного, невыносимого хохота болел живот, впивались в запястья наручи. Хрустнул в дереве крюк под правой рукой; еще немного — и Леви мог бы вырвать его на хрен. Короткая пауза, вдох, и у Джины в ход пошли ноготки: гуляют по бокам, животу, выше, к подмы… Су-у-ка-а!.. То, что он пережил до этого, было просто херней! Леви давился хохотом, сердце сумасшедше и рвано колотилось в груди. Воздуха не хватало. Так ведь и задохнуться можно!.. Пи… …Зде… Вот бы просто сдохнуть на хер!.. Казалось, он вот-вот лопнет. Он сам хотел лопнуть, лишь бы это прекратилось. Всё его тело словно хотело чихнуть, невыносимо до раздражения, до слез, до удушья, только бы скорее разрешиться, разорваться, разлететься, только бы, только… Всё кончилось резко. Неуж передышка?.. Прикосновение к бокам пропустило по телу новую искру испуга, и… теплые ладони плотно прижались к коже и погладили, давая понять: финиш. Финиш! Мучения кончились! Нет счастья искренней и чище, чем этот миг — миг облегчения и истинной свободы. Леви бессильно повис на креплениях. Легкие не слушались: давили в груди, выплевывали из себя воздух. Приходилось учиться дышать заново. Джина, прекратив щекотать, начала его гладить: стерла слезы со щек, стиснула грудь, широко и сильно провела ладонью по животу. Ослабевшее от пыточного исступления тело стало сверхчувствительным: каждое ее поглаживание, каждое касание отдавалось мучительным сладким ощущением в животе и в члене, который тут же начал наливаться кровью. Когда горячие наглые губы наконец накрыли его рот, Леви размазало окончательно. Он не видел Джины, не мог ничего сделать в ответ, мог только почувствовать: как его по-собственнически бесцеремонно целуют, властно пощипывают и трут соски; как мягкое женское бедро, уперевшееся меж ног, прижимает его вставший член. Тело, и без того разморенное долгой мучительной щекоткой, совсем размякло, стало податливым. Он не может не поддаваться, когда его ласкают так: напористо, почти грубо. Ему захотелось, чтоб она сейчас обошлась с ним по-настоящему грубо. Овладела им, грязно отымела по полной, как суку. Схватила за волосы и заставила ей лизать, влепила пощёчину, харкнула в рот, поставила раком и выдрала в задницу фальшивым елдаком. Уничтожила его, как личность. Он бы позволил ей всё. — Джина… — задохнулся Леви, когда она, почти до боли зажав оба его соска, крепко и долго поцеловала его шею. Она, вопреки его невысказанному желанию, была внимательна и ласкова — и именно этим его уничтожала. — Течешь, — шепнула она и размазала вязкую каплю по головке члена. Как тут не течь?.. Леви, не выдержав, толкнулся в ее ладонь. Покончить бы уже с прелюдией и трахнуться сейчас, немедленно, но он ничего не решал — а Джина тянула: погружала его в новое состояние медленно, раскаляла плавно и аккуратно — так, чтоб не расплавить. — Готов? — шепнули в ухо. Леви кивнул — готов. Повязка соскользнула с лица, Леви открыл глаза — и его опалило желанием в черном взгляде Джины. Ее хотелось до судорог в скулах. — Джина, иди ко мне, — взмолился он. Она нарочно сделала шажок назад и опустилась на пол, чтобы отстегнуть его лодыжки. — Джина, пожалуйста. По ее голому телу струились мягкие свечные тени, и ее красота, ее недосягаемые страсть и похоть были невыносимы. Она ослабила наруч на его запястье и, прежде чем освободить, сказала коротко и строго: — Не смей. Леви стиснул зубы и выполнил этот издевательский приказ: не тронул ее, даже когда его запястье больше ничего не держало. Она освободила другое запястье, подхватила его в объятия и отвальсировала в кровать. Леви рухнул на перину; Джина — рядом. Затекшие руки и ноги ныли, слушались плохо. На запястьях остались широкие красные полосы. Джина, не теряя времени, прильнула к нему и ласкала языком соски. Он дал себе волю и застонал — негромко и сдержанно, но искренне. Дотронулась бы Джина до члена — и Леви бы кончил; но на член у нее были другие планы. — Трахай, — просто сказала она. А он покорился. Леви опрокинул Джину на спину, забрался сверху и вошел — легко, будто клинком в рыхлую титанью плоть. Секунды три насладился ощущением — влажным, обнимающим, горячим, — и неторопливо задвигался, по чуть-чуть набирая скорость. Джина подхватила его ритм, подаваясь бедрами навстречу. Как же в ней — и с ней — хорошо!.. Где-то в коридоре раздался надсадный кашель. Граф их, конечно, слушал — и слышал, как стучит об стену спинка кровати, как бьются друг о друга их бедра, как сладостно постанывает Джина — не под самим графом, а под Леви — любовником, укравшим его жену. Эта мысль — что он вновь, как в юности, наглый вор — поддавала перца. Джина, темноглазая Джина, такая красивая, горячая, страстная, ложно покорная на эти несколько минут — она сейчас вся его. Это он вонзается в ее мокрую тугую плоть, вбивается в мягкие бедра, сжимает в объятиях плечи, любуется румянцем на ее смуглом лице. Леви замедлился, чтоб оттянуть концовку, а Джина простонала: — Леви, еще! Он зажмурился и снова набрал скорость, а Джина вцепилась ему в волосы и выгнулась навстречу, прижимаясь разгоряченным телом. Она требовала от него больше — своей хваткой, стонами, встречными толчками бедер, — а он очень, очень старался дать ей всё, чего и как она хотела. Долго он не продержался: кончил ей на живот и рухнул разморенным телом на кровать. Джина вытерлась, легла рядом и приглашающе раскинула ноги. Леви готов был нырнуть между них, но Джина удержала его за плечо. Не любит этого. Он послушался: начал ласкать ее рукой, чувствуя, какая она широкая и скользкая после его члена. Леви давно научился ее трахать: вскоре она взволнованно застонала, вскрикнула, и мягкие ребристые стенки вагины благодарно запульсировали под его пальцами. После оргазма ее глаза блестели. Джина подползла к нему ближе и, закинув на него ногу, прижала к себе. Леви уткнулся лицом в ее пышные волосы и расслабленно прикрыл глаза. Тепло с ней, уютно, и уходить так не хочется… — Останешься? — спросила Джина, как спрашивала всегда. — Нет, извини, — ответил Леви, как отвечал ей всегда. Тело казалось приятно тяжелым, неповоротливым. Можно поваляться еще минут пятнадцать, максимум полчаса — и пора идти в казарму. Быть может, там даже удастся поспать: Джина его сегодня вымотала. Его она всегда пыталась затискать насмерть, а сама давалась только после оргазма: резко добрела и нежнела, затихала и позволяла делать с собой едва ли не всё, что он хотел. Однажды Леви даже вылизал ее до второго оргазма, а потом снова трахнул. Вышло приятно. Может, сделать это и сейчас, а казарма подождет?.. В дверь заскреблись. — Джина! Вы закончили? Открой, Джина! — взвыл под дверью ее муж. — Пошел на хрен, старый мудак! — крикнула Джина. — Вали отсюда на хер со своим мелким вялым стручком! Сыпь из него песок в другом месте! Не такой уж он и старый: ему всего-то под сорок. Ненамного старше, чем Леви. Этот человек с самого первого дня знает об измене жены, и ничего не говорит и не делает. Только здоровается на лестнице, подслушивает и иногда царапается в дверь спальни, а Джина никогда его не впускает. Абсурдно, как она втаптывает в грязь того, кто ворочает целой теневой империей. — Ты жестокая, — негромко произнес Леви. — А тебе здесь нужны он и его вялый стручок? — Она ехидно приподняла бровь. — Могла бы и не обзывать его. — А пускай не расслабляется, — сказала она весело и громко. Чтобы муж услышал, конечно. — Разведется с тобой и из дома прогонит. Где будешь меня трахать? — Не прогонит, — отмахнулась Джина. — Поверь, он этим наслаждается. Леви всё понимал, конечно. Будь граф этой интрижкой недоволен — Леви бы уже не существовало на свете. Отношения между фон Бистромами были более чем странными, но Леви они, честно признаться, не касались. Касалась его только Джина: лежала с ним на одной подушке, вплотную глядя на его лицо, и гладила по щеке. Придвинулась, быстро поцеловала в уголок губ, скользнула пальчиками по щетине на виске. Просила его внимания. — Завтра важный день? — спросила Джина, лениво играя с прядью его волос. — Не-а, — отозвался Леви. — Важный был в Сигансине. А завтра — так. Показушная херня. — Ты поэтому сам пришел, — отстраненно сказала Джина. — Из-за Сигансины. — Ты сообразительная. Леви коротко поцеловал приоткрытые яркие губы. Широко распахнутые темные глаза Джины засияли чем-то болезненным и стыдливым; в них отразился надлом. Леви вздохнул. Вот что он за человек? Хотел этим поцелуем подбодрить ее, а получилось только расстроить. Она, конечно, хотела услышать другие слова. Эта властная ведьма, которая пристёгивала его к кресту и мучила, которая с дерьмом мешала своего мужа, играла ими обоими, как вздумается, — она, жестокая и милая прохвостка, хотела его любви. Леви бы ее даже любил, но не в том он положении: от рождения, сейчас и навсегда. Сказал бы, что будет любить в другой жизни, — да не верил в эту херню, которую выдумывали солдаты из страха смерти. Жизнь человеку дается одна и лишь одна, — в этом он уверен твердо. — Там же почти все погибли, — произнес Леви. «И Эрвин погиб», — а это он промолчал. — Я знаю, детка. Знаю. «Детка». Кошмарное, ласковое слово, которое к нему неприменимо, которого он не заслужил. Ужасно. Приятно — и от этого стыдно: что он, обласканная и сладко-пресладко оттраханная «детка», нежится на мягкой перине, в объятиях шикарной женщины, а две сотни людей лежат на холодной земле за стеной Мария. Мертвые. Даже не захороненные. — Ни хера ты не знаешь, — вздохнул Леви, перевернулся на спину и закрыл глаза предплечьем. Опять он загрузился, и всё свидание — коту под хвост. — Эй, — Джина провела ладонью по его плечу, — иди ко мне. Леви неохотно отозвался на приглашение: снова приник к ней и уткнулся лицом в шею. Ее длинные волосы щекотнули нос — и Леви рефлекторно хихикнул, чувствуя, как ноют уставшие от смеха мышцы. Джина вдруг начала: — Тебе сейчас очень трудно, я… — Не надо, не говори ничего, — оборвал ее Леви. — Если тебе нужна моя помощь — ты только скажи, — серьезно сказала Джина. — Воскрешать людей мы не умеем, но любую проблему, которая решается деньгами или властью, муж решит. — Ты уже мне помогла, — пробормотал Леви. Щеки горели. Он прятал лицо в сгибе ее шеи, как мог. — Спасибо. Спасибо, Джина. Она не ответила: только обняла покрепче и ткнулась ему в волосы носом. Покрепче и он прижал ее к себе. Настала редкая — и оттого желанная — минута покоя и тишины. Джина, увы, вскоре отстранилась и, подперев голову рукой, снова стала его рассматривать, трогать. Леви смотрел на нее в ответ, бездумно очерчивая взглядом линии ее широкого, благородного лица. — Засос, — самодовольно сказала Джина, обведя ноготком овал на его шее. — Вот ты мерзавка, — буркнул Леви. — Как мне с этим к королеве идти? — С гордостью. Носи его, как орден. — А если я тебе сейчас таких «орденов» наставлю? М? Он легко отбросил ее и навалился сверху, подмял под себя, впился в шею — даже не сильно, одними губами. Джина взвизгнула, захихикала и заизвивалась под ним, завозмущалась: — А-ха-ха, сто-ой, перестань, ай! Ты как смеешь вообще, а? Леви! Леви, блядь, отпусти!.. Она, хихикая, игриво пихнула его кулаком в плечо, и он тоже не сдержал ухмылки. Да: Джина была смешна в своем бессилии — и в своей нелепой убежденности в том, что шалость с засосом сойдет ей с рук. Они оба посмеивались, целовали друг друга — он опрометчиво начал первым, а ей только повод дай!.. Джина, изловчившись, поймала его губы своими, — и второй секс за сегодня стал неизбежен. Леви усмехнулся в ее поцелуй, принимая свою участь. Именно за этим Леви сюда и приходил. Несмотря на гниющую за Марией гору трупов, на открывшуюся правду о внешнем мире, на марлийскую угрозу, на утрату всего самого ценного в его сраном маленьком мирке, — несмотря на всё это, он еще может смеяться. Значит, Сигансина его не раздавила. Значит, он жив. Значит, надежда есть.