Первая помощь

Мертвенно-белоснежный светильник, установленный на раковине, освещает небольшой участок ванной комнаты. Под его ровными лучами почти чёрными кажутся лужицы жидкости, обдающей своим железным кисловатым запахом. Зловещая кровяная змейка струится от зажатой в угол сгорбленной фигуры, сгущаясь при приближении к ней. На запястьях зияли порезы, достаточно глубокие. К этой фигуре медленно и осторожно подбиралась тень молодого человека. Нежно-зелёные глаза Максима, некогда напоминавшие озорную майскую зелень, уже много лет словно были покрыты саваном мертвеца — потускневшие, почти безжизненные. Но прямо сейчас их взгляд пронзительно вырывался из впалых глазниц: так обнажает свои клыки напуганный пёс, зажатый в угол. Иртышский смотрел в ореховые глаза того, кто прямо сейчас стоял над ним, протягивая свою руку. Глаза, что всегда излучали какой-то особый ровный и тёплый свет… Таким светом, пожалуй, нежно пульсирует огонёк восковой свечи. Твоя помощь мне не нужна, — с нажимом на первое слово произнёс Максим. Его губы тронула искривлённая улыбка. — У тебя значительные кровопотери. Из-за них приток крови к голове может быть недостаточным, а ты можешь не осознавать, что говоришь. Тумов поднёс свою ладонь к лицу Максима. Длинные суховатые руки осторожно касаются кожи его слегка впалых щёк, плавно спускаясь вниз. Подушечки среднего и указательного пальцев примкнули к вискам настолько плотно, что ими можно было чувствовать судорожное пульсирование жилки над ухом. Левая рука Иртышского, не изуродованная шрамами так сильно, вцепилась в руку Матвея, стараясь не дать ей больше притронуться хоть к одной клеточке своего тела. Усилия, прилагаемые ею, отдавались дрожью по всему телу Максима. Казалось, можно было физически ощутить, как вызываемые ею колебания воздуха расходились по всему помещению, наполняя и без того убивающую тишину сильным напряжением. — А мне кажется, что сейчас я впервые за долгое время говорю хоть что-то важное, — на этих словах зелёные глаза будто бы прояснели ещё сильнее. Рука Матвея осторожно выскользнула из хватки Иртышского, но к его лицу возвращаться не стала. Вместо этого он присел перед Максимом на пол, поравнявшись с ним. Его губы застыли в сжатом положении, а глаза особенно пристально вцепились в человека напротив — в отражении его зрачков можно было даже слабенько разглядеть полулежавший силуэт. Тишина. Простое отсутствие звука, но сколько же различных оттенков придаёт ему наше сознание. Она была такой же, как свет той проклятой электрической лампы — ровной, давящей и противоестественной. По барабанным перепонкам лишь отбивал марш равномерный стук капель, выпадающих из подтёкшего крана. Казалось, ещё одно неловкое движение в стенах этой пронизанной незримыми оголёнными проводами комнаты могло завалить тебя намертво. Кап-кап. Противно-звонкий стук был подобен стуку метронома. В сознании обоих сидящих теплилась надежда, что следующая капля послужит сигналом хотя бы к одному слову. Одна из таких и вынудила Максима. Он вздохнул, перестав облокачиваться об стену и наклонив спину чуть вперёд. Липкий ком, скопившийся где-то в желудке, медленно увеличивался и постепенно подходил к горлу, перекрывая Иртышскому дыхание. Не сказанные раннее мысли нежно обволакивали шею, собираясь усилить хватку. Всё это уже было, и не раз. Но сейчас что-то щёлкнуло в его голове: Иртышский начал говорить абсолютно непроизвольно, по коже вновь пробежала дрожь. Так бьётся истекающий кровью зверь, пытаясь сорвать с себя зубья впившегося в кожу капкана. — Я просто устал. От этого вечного давления в округе, от ненависти своих же жителей, от себя самого. Я устал быть ходячим трупом. У меня нет ни желаний, ни амбиций, ни веры — все мои действия обусловлены лишь пинками по работе и какими-то обязанностям. Я больше ничего не хочу. Ничего. Глаза Максима судорожно заметались по стенам ванной комнаты. Он нагло соврал. Больше всего в мире ему сейчас хотелось унестись куда-нибудь прямиком вслед за движением своих глаз, только бы подальше. Да хоть сквозь пол провалиться, слиться со стенами квартиры или раствориться в прогоркшем воздухе за окном, затаиться самым жалким камнем на дне озера или стать одной из миллиарда песчинок в степи. Только бы не сидеть у стенки этой несчастной уборной в подобном состоянии. И не с тем, чья тёплая и мягкая улыбка резала хуже любого ножа. Хороший Матвей человек. Всегда спокойный и заботливый, он внимательно выслушает даже твои самые безумные мысли. Будучи на редкость проницательным, в хаотичном потоке слов найдёт глубокий смысл, разложив по полочкам все твои переживания, страхи и скопившиеся за последнее время мысли. Иной раз Иртышскому казалось, что он видит те глубины и неизведанные закоулки его личности, в которые Максим боится заглянуть и сам. И не только видел — медленно, но верно, вникая в саму суть его души, Тумов будто бы проникал под кожу, нежно взяв в свои руки все нервные связи и слабые места. Играл с ними, путал их, наблюдал за воспалениями. Максим — личность многогранная и сложная, чьи переживания, психологические травмы и ядовитое чувство беспомощности были деталями крайне искусного механизма саморазрушения. Его депрессия — горящий дом. Огонь сжирает всевозможные детали и обшивку, постепенно пробираясь к каркасу здания, вскоре обнажая взгляду скелет того, что ещё вчера было наполнено человеческим смехом и жизнью. Жутко и страшно, но всё-таки по-своему завораживающе. Мысли наподобие «Сколько же я ещё протяну» терзали его каждый раз, когда тот вставал перед мутным от разводов зеркалом, просыпался с ощущением полной каши в голове или сидел в окружении из тонны документов, полностью раздавленный. Случай Иртышского был слишком интересным, чтобы оставить его без внимания. Для Тумова в какой-то степени то была любовь к результату собственного эксперимента, к части бездонного пространства науки. Трудно поверить, что не способный сейчас и двух слов на собрании сказать Максим некогда был главным городом Сибири. Гордый казак и офицер, Иртышский мог с лёгкостью съязвить начальству или достойно ответить обидчику. Что-то в его манерах прослеживалось и по сей день — идеальная осанка, тонкая и острая мимика, хорошее владение оружием… Однако, все эти черты стушёвывались и расплывались в том, что представлял Омск сегодня. Депрессия разрывала Максима в клочья — Матвей подбирал их и склеивал вновь, собирая воедино нечто, внешне Иртышскому абсолютно идентичное, но пустое внутри. Своего рода плата за восстановление. Измождённый кудрявый юноша хотел уж было открыть рот и что-то сказать, да не смог — его парализовало осторожное прикосновение мокрого полотенца к руке. — Нужно остановить кровь и обработать рану, милый. А Максим позволит. Вот он молча наблюдает, как мелкие петли серого махрового полотенца пропитываются медленно растущим пятном тёмной жидкости, а затем через зубы смотрит на бурлящие пузырьки на своих порезах. Позволит он Матвею не только обработать запястья, но и тщательно перевязать места увечий белоснежными лентами. Смотрится надёжно, аккуратно и чистенько. Можно даже сказать, со вкусом. Его руки покрывают свеженькие, подобные оковам чуть давящие бинты. Болезненно-синеватые синяки под глазами напоминают нежные акварельные разводы, оставленные на белоснежной пористой бумаге, а тончайшие полоски шрамов там и сям пересекают кожу, навевая ассоциации с карандашными эскизами лучших творцов ренессанса. Каждая деталь в наружности Иртышского напоминает часть какого-то ужасающего в своей пробиваемости портрета. Восхитительное произведение, до мелочей продуманное влюблённым в своё создание художником. Вновь поблёкший взгляд Иртышского наблюдает за круговыми движениями конца ленточки, почти что убаюкивающими его внимание. Крови будто и не бывало — в ванной оставался лишь кисловатый запах, тонкой струйкой вбивавшийся в нос. Кажется, всё, — Тумов, прежде погружённый в обработку раны, посмотрел в глаза Максиму. — Ты что-то хотел сказать? Дал тебе подумать. А что он сейчас хотел и мог сказать? В общем-то, ничего. Горький запашок перекиси между тем пробрался в рот, смешавшись в нём с железным привкусом. Взгляд Тумова он чувствовал на себе не просто кожей — казалось, под его пристальным вниманием даже кровь в жилах двигалась более осторожно и незаметно, а взволнованный стук сердца гулко отзывался в голове сквозь вязкую ткань времени. Ворох мыслей и противоречий был готов разорвать Иртышского. С одной стороны, ему ужасно хотелось вырваться куда подальше из этой несчастной комнаты. С другой же, без этого взгляда и пристального внимания Максима начинала одолевать особая пустота. Тяжесть собственных мыслей, по своей силе подобная чёрной дыре, была готова заставить Иртышского буквально схлопнуться внутрь себя. Хоть и зловещее, но всё-таки внимание со стороны Матвея незримыми зажимами удерживало оболочку Иртышского в этом проклятом мире, не позволяя в одно мгновение ей рассыпаться. Для него не было ничего страшнее, чем в один прекрасный день окончательно потерять свой рассудок и самого себя в целом. Без Тумова одиночество и отчаяние, казалось, мгновенно сожрёт Максима. Настолько ясно его боль не понимал и не видел никто другой. — Посиди ещё тут немного, — проговорил Иртышский, опустив дрожащий взгляд в пол. — Пожалуйста. А он останется и не просто так не отпустит. Никуда не уйдёт и не убежит, всегда будучи наготове выслушать. И от взгляда его не убежит хоть малейший проблеск боли в глазах. Вытянутые пальцы плавно и нежно прошлись через кудри Максима, словно в поощрение за податливость. Спустя мгновение обе фигуры растворились в объятиях — леденящих и затягивающих каждого из них в глубины своего личного ада ещё сильнее. — Я всегда буду рядом, милый.