Фруктовые косточки, посаженные с крыши летней ночью

      Дневной зной спал, оставив после себя иссушенных измождённых трудяг, обливающихся по́том. Вымотанные работой, они чуть ли не падали без сил. Жуткое зрелище, однако жалости не вызывало у глядящего в окно слуги. Вновь он уселся на подоконник, забравшись с ногами, весь скукожился в неудобном положении, от которого тело будет после ныть протяжно. Бесчисленное количество раз хозяин ругался, наказывал, говорил: «Запрещено сидеть на подоконниках». Всё без толку, как в новинку. Ушяр наблюдал, как часть других рабов загоняли в господскую обитель, тихо в одиночку радовался своему особому статусу.       На всякий случай метнул взгляд в сторону сгорбленного над столом господина — привычно слишком увлечён исследованиями чего-то там, на что у глупого мальчишки ума не хватало. Порой Ушяру рассказывали и показывали некоторые моменты, кое-что очень завораживало, например, когда Зил смешивал разноцветную пыль, кристаллы, заливал их водой. Но когда тот колдовал, это пугало. Однажды раб прямо сказал: «Некрасивое у вас колдунство, хозяин, больное, страшное», — на слова искренне рассмеялись, словно щенка или малолетнее дитя, с умным видом выдавшее сущий пустяк, по голове потрепали. То ли дело его молнии — могут кусаться, но их хотя бы видно, а проклятья тёмные калечат беззащитных, сам, бывало, страдал от немилости. За день к еде не притронулся Золотой Сыночка, не замечал появления и исчезновения тарелок, стаканов, всё съедал и выпивал вечно голодный слуга, который и притаскивал это добро, пытался достучаться до увлечённого, привлечь внимание. Всё одно.       Заход феала вырисовался массивной тенью от замка, поглощающей деревья и кусты, подминающей под себя землю, если подумать, то в постели раб поступал с хозяином также: брал иногда даже силой, грубо и так приятно для обоих. Зубцы на верху тени похожи на впивающиеся в плечи пальцы, порой остаются синие разводы, легко скрываемые одеждой. Мысли прервал глухой хлопок — обессиленный Зил рухнул на стол, перебирая в пальцах вытянутой руки пергамент, постепенно желтеющий, а начертанные свежей краской буквы тускнели, пока не обратились в едва заметные очертания от движений пера. Он что-то бормотал, но слов не разобрать, ведь говорил в стол, быть может, не желал, чтобы посторонние слышали, пока поседевшая макушка не взметнулась, от поворота головы хрустнула шелестом листвы шея.       — А ну слез! Хэ, в этот раз закрою глаза на твоё поведение, но не смей наглеть, если я тебя единожды пожалел, — строго проговорил Золотой Сыночка, пока Ушяр неуклюже-смешно пытался слезть с насиженного места. Вмиг уставший наполнился весёлостью, по-детски протянул пергамент. — Видишь?       — Да, господин. — Но тот лишь закатил глаза, не поверив, возможно, подумал, что раб не хотел попасть в немилость ещё больше, поэтому врал.       — Что ты, дурак, видишь? — Зил разозлился, а раб не понял, из-за чего. — Говори, что я, по-твоему, сделал.       — Вы прокляли краски, которыми пишете, заставили их исчезнуть. Они тоже боятся ваших проклятий, вот и пропали.       Произнёс осторожно Ушяр, не решаясь подойти ближе к разозлённому и одновременно с этим измождённому Зилу, а тот будто в усмешку подзывал к себе. Вдруг решит поступить с ним, как с красками, проклянёт негодного, и ка-ак исчезнет дурак, не пожалеет же никто, горевать о потере не станут. Но ничего не происходит, Золотой Сыночка уткнулся в огрызок пергамента, водил пальцем по вдавленным буквам с восхищением, словно держал не жухлый кусок на выброс, а легендарное сокровище. Жёлтые глаза тоже уставились на драгоценность, ничегошеньки ценного и сколько-либо поразительного не находили.       — Ты прав, они выцвели, а пергамент пожелтел. Он состарился! Понимаешь? — одного взгляда на раба оказалось достаточно для осознания — нет, он не понимал. Тогда Зил взял в другую руку пергамент, где не хватало кусочка, только тот большой был свежим, как и надписи на нём. — Вот эта часть большого листа, видишь? — Для наглядности он соединил фрагменты, а после сразу расцепил.       — Хозяин, зачем вы себе волосы старите и пергамент? Ладно, пергамент, с ним можно играть, но себя лучше молодить, здоровить. — Счастливый хозяин уткнулся лицом в бок подошедшего раба, прижался к нему и нежился, тёрся щекой о шероховатую ткань рубашки, пока две правые руки путались в жестковатых седых волосах. — Я видел мужчин немногим старше вас, у них волосы были, как у молодых, без седины.       — Рукоблуд, я не специально волосы трогаю… Как бы объяснить, чтобы ты понял? Это наказание за знание и силу. То, что я делаю — запрещено, если меня поймают стражи, то убьют. Однако если не они меня схватят, будет не лучше. Хочу поесть, у нас здесь нет еды? — он по щелчку пальцев сменил тон, засуетился, заозирался всюду, ища те самые тарелки. — Проводи меня на крышу, там поговорим, но перед этим зайдём на кухню. Нет, лучше в кладовую.       Хозяину, несмотря на приказные слова, не нужна помощь, поднялся с кресла не резко, самостоятельно, чуть медленнее обычного. Коридоры успели затихнуть: не гудели голоса слуг, не шаркали шаги пожилых обитателей, даже редкие пронырливые мыши не топтались, пища из угла в угол. Золотой Сыночка попросил ему напомнить взять свечу, когда они вышли на крышу, темень почти накрыла плотным покрывалом всю округу, маленький огонёк не спасал. Ночная прохлада расслабила, наполнила свежестью и сонными ароматами ушедшего дня нос, в кабинете, как оказалось, было гораздо душнее.       — Тебе не жарко с распущенными волосами? Хочешь, подарю ленту, чтобы ты волосы подвязывал? — спросил Зил, сидящий на постаменте, когда Рукоблуд выбрал местечко у ног на полу, перебирал длинные и спутанные пряди. — Завтра пойдём тебя мыть, а потом расчёсывать. Это что, колтун? Ты про гребень забываешь?       Раб пристыженно спрятал глаза — ему очень не хотелось говорить о потере господского подарка, который он случайно где-то оставил, а потом не смог найти: вероятно, какая-то свинья украла.       — Пользуйся им, пожалуйста, мне будет очень приятно, когда я буду видеть тебя ухоженным. Может, ты не осознаёшь… да я слышал, как о тебе отзываются слуги, прошу, не верь их словам. Чудовища ужасные, страшные, ты не такой, красивый. Сделай хозяину приятно, поцелуй меня.       Отчасти в нём говорило выпитое в кладовой вино, отчасти — голод прикосновений, желание получить ласку после тяжёлого дня. Ушяр поднялся по первой просьбе господина, тот выглядел расслабленным, опёрся спиной на уступ, совершенно не боясь упасть, поманил ближе. Губы соединились лёгким касанием, не отлипли. Мягко, трепетно, разум у обоих поплыл. На языке остался терпкий, вяжущий вкус, разгорячивший тело, а кончики пальцев холодны, выжигали щёки поглаживаниями. В ночи раздался приглушённый томный вздох, после которого они разошлись.       — Приятно гладить чистые волосы, знаешь, они на ощупь мягкие. — С этими словами Зил вновь потянулся для поцелуя, придвинув лицо Ушяра за волосы, однако всё оказалось обманкой, и он лишь уткнулся лбом в лоб. — Не бойся моих проклятий, они не для тебя. Я добрый хозяин, ты же знаешь, вон сколько подарков подарил.       Раб выказал благодарность хозяину, потёрся носом о лицо, словно радостный щенок, который сильно соскучился за день по вниманию, собственно, так оно и было.       — Мой ласковый мальчик.

***

      Ночь полноправно окутала тьмой и холодом всё вокруг, света от звёзд не хватало, особенно Золотому Сыночке с уставшими от работы глазами, он мужественно сидел до последнего, милуясь со слугой, пока не задрог, губы не посинели. Вдвоём добрели до кабинета, где взяли парочку свечей, а замёрший закутался плотней в одежды, по пути назад заглянули снова в кладовую, кувшин с вином рабу не доверили нести. Металлические пряжки на богатом костюме задорно поблёскивали в колыхающемся тёплом пламени, сейчас оба сидели на полу. Зил выискивал в тарелке малину, реже брал другие фрукты и ягоды, Ушяр же уплетал всё, что попадалось, без разбора, получил лёгкую затрещину, когда по привычке умял яблоко целиком, не оставив огрызка.       — Тут есть персик, помню, тебе понравился, когда впервые его попробовал. Тогда в купальнях. Тогда же мы впервые занялись любовью, надо же, прошёл год с того дня. Столько всего успело случиться за это время, кажется, что ничего не поменялось, а на деле это в корне не так. От воспоминаний я сам захотел персик, дашь откусить? — Погрызенный персик перекатывался из руки в руку, испачкав соком не только подбородок Рукоблуду, но и пальцы с ладонью им обоим. Зил выглядел счастливым, откусив, прикрыл глаза от удовольствия, будто ничего вкуснее в жизни не ел. — Скажи, тебе хорошо здесь?       — Да, у меня очень добрый хозяин, который в слуги перевёл, вкусно кормит. — Ушяр в благодарность и подтверждение своих слов обнял господина всеми руками, положил подбородок на светлую макушку. — Вы же не хотите меня продать или отдать кому-то?       — Нет, конечно, нет. Скажи ещё вот что: ты боишься меня?       Замолчал, заткнул себя персиком, дал отсрочку на подумать. На ладони осталась невесомая косточка, испещрённая волнами, твёрдая на зуб, да и невкусная, чтобы есть, Ушяр сжал в кулак её, аккуратно выпустил из объятий хозяина. Перед тем, как подняться, пальцами зацепился за зелёненькую веточку с тремя вишнями, каждая из них скрылась во рту. Два шага, и перед слугой темнела пропасть, тело перекинулось через парапет, глухое: «Хфьюф», разжалась рука. Раздражённое цыканье за спиной.       — Рукоблуд, ты свинья! Можешь не отвечать на вопрос, уже знаю ответ, ясно, что не боишься меня, как хозяина не воспринимаешь. Предупреждаю, что когда-нибудь дождёшься, моё терпение закончится, и я с тобой сделаю что-то очень страшное, больное. Понял? — Слуга активно закивал, пусть и не понял, за что на него так наругались сейчас, он же не съел косточку, а выкинул, разве не этого от него хотели?       — Что я сделал? Вы же наругались, когда я ел косточки, сейчас выкинул, снова ругаются, — запричитал дурак, боясь возвращаться. Хозяин оказался неправ. — Вы когда ругаетесь, очень страшный. Когда господин добрый, то очень-очень хороший, люблю его такого, а когда злится, то нет, проклянёт, Рукоблуда мучить долго с удовольствием будет.       — Не придумывай. Во-первых, я ругаюсь на тебя за дело. Сейчас ты выкинул косточку во двор, так делать нельзя, клади, пожалуйста, их на край тарелки. Во-вторых, тебя мне жалко мучить проклятьями. На этом закончим разговор… — Зил замолчал, однако ненадолго, быстро нашёлся вопрос. — Зачем ты выбросил косточку с крыши?       — Хотел как лучше. — На слугу непонимающе посмотрели. — Внизу сад, косточка упала на землю, теперь она должна прорасти, потом у господина будут вкусные персики. Только ни хозяин, ни раб не смогут их попробовать, долго расти будут.       Зил горько усмехнулся, губами раздавил последнюю малину, собрав языком капли сока, поднялся на ноги, пошатнувшись. Взгляд направлен снизу вверх, холодная ладонь потянулась к щеке слуги, приласкал. Уткнулся носом, вдохнул неяркий запах тела, теперь от Рукоблуда тоже больше пахло травами, чем им самим, целыми днями торчал в кабинете с господином. Пальцы перебирали, сминали нагретую теплом тела ткань, разглаживали складки рубашки, горячее пьяное дыхание забралось под кожу. Пьяный Золотой Сыночка напоминал крохотного болезненного птенчика, нуждался в нежности, объятиях, поцелуях, что Ушяр исправно давал. Он слышал шелест губ в живот, однако не мог разобрать, что говорил, чувствовал руками, как слабел, обмякал хозяин, кажется, что-то незримое высасывало соки, утягивало силы куда-то.       — Хозяин! Господин! — Но он не откликался, пока и вовсе не повис без чувств на руках.

***

      Под утро разбушевалась гроза, яростно громыхал гром, молнии разрезали тучи ломанными вспышками. Зил очнулся под вечер, бледный и измождённый, верный слуга, принёсший его в ночи, глаз не сомкнул, ни на шаг не отходил от постели. По лицу видно, как истощён был хозяин, но упорно порывался на улицу, словно плевать на буйство природы, словно желал добить себя новой хворью. Его напору не смогли противиться. Шли они медленно, Золотой Сыночка еле-еле ноги переставлял, однако стоило прошмыгнуть другому слуге или горничной, так строил из себя здорового, держал лицо. Ливень забарабанил по головам, затемнив волосы и одежды, неугомонный явно намеренно тащил куда-то Рукоблуда, стоило им завернуть за угол замка, всё мигом стало понятно.       — Завтра, если будет тепло, пойдём кушать персики.       Молодые, но крепкие ветви с зелёными плодами стучали по окнам от ветра.