Жëлтая краска с голубым стеклом

Карпову всего двадцать, он уже Москвич, совсем взрослый, комсомолец, шахматист со стажем и завидный жених, поэтому папа на семейном совете изъявил желание приобрести драгоценному сыну автомобиль. Даже нашëл вариант у знакомого, у которого знакомый знакомого продаëт какой-то ЗАЗ, модель девятосот шестьдесят пятая, семь лет назад с конвейера вышел. Евгений Степанович ещë возмущался, мол, как такой автомобиль могут продавать за такие копейки. Но семье это было на руку. Именно поэтому сейчас Толька ехал по адресу, который мама чирканула на бумажке, чтоб юноша не забыл. На обратной стороне вообще написали маршрут, будто ему десять и он в столице часа два от силы. Нина Григорьевна, как не стыдно? Расписать дорогу даже до станции метро! И на кой, если мальчишка запихивает драгоценную бумажку в карман, не вынимая даже ради того, чтобы свериться с адресом. Так. Вот эта улица, вот этот дом… Барышни, в которую Толя влюблëн на улице не наблюдается. Даже жаль, было бы как в «Юности Максима»… Ой, а вот и ЗАЗик… Жëлтенький такой, приметненький. А рядом с ним стоит владелец. Только вот, далеко он, ещë и спиной… А никто никаких описаний не дал… Карпов стоит в паре десятков метров, почти в соседнем дворе, в лëгкой нерешительности, напоминая себе опоздавшего на урок школьника, что стоит возле кабинета, боясь зайти. Так, мужество в кулак, волю в тот же! И пошëл так раз-два, раз-два. Анатолий подходит, а продавец будто чувствует это спиной и разворачивается, оказываясь… Толя ни за что бы не поверил… Виктором Львовичем Корчным. — Здравствуйте, Виктор Львович, — с улыбкой произносит Толя, а сам чуть в обморок не падает… Вот уж кого не ожидал увидеть. — Карпов Анатолий Евгеньевич, — с максимальным спокойствием и неким радушием произносит Корчной, — наслышан о вас. — О чëм? — и почему ты так тормозишь, будто живого Ленина увидел? — О Ваших достижениях, — гроссмейстер протягивает руку для рукопожатия, — чемпион мира среди юношей, как-никак. Толя некрепко пожимает руку Корчного. И почему такой мандраж? — А почему вы продаëте авто? — спрашивает юноша, будто пытаясь соскочить с темы собственных достижений. — Я разменял четвëртый десяток не так давно, поэтому решил и авто разменять, — прямо признаëтся Виктор. — Понятно, — только на это Толю и хватает? Какой чемпион мира среди юношей? Коровка, щиплющая травку в поле, не более. — Я хотел бы проверить еë, — произносит Анатоля после довольно долгого молчания. — А у вас права есть, молодой человек? — с усмешкой интересуется Виктор. –Да, я ещë в шестнадцать экзамен сдал, — не без гордости произносит Толя, показывая тонкую красную книжечку, немного напоминающую паспорт. — Ну тогда. Ich lade Sie ein, sich hinters Steuer zu setzen — произносит Виктор на безукоризненном немецком и открывает дверь. «Всë-таки, уроки немецкого языка не были бесполезными» — думает Карпов, садясь в автомобиль, хотя больше по действиям гроссмейстера понял, что от него хотят. Язык всего мира — английский, хотя Толя надеется на то, что пролетарии всех стран объединятся когда-нибудь, чтобы какому-то другому Толе Карпову лет через сто было чуть проще жить. Салон авто выглядит обычным, понятным. Но выглядит. Пахнет он просто божественно: доророй табак и горький одеколон, всë явно привезено откуда-то, что не удивительно, учитывая регалии Корчного. Салон не прокурен до слëз, запах приятный… Даже жаль, что выветрится. Газ с тормозом Карпов перепутать не должен, не глупенький. Кто ж родного брата с газом перепутает? Никто. — Чего робеете? — интересуется Виктор, садясь в маленький салон. — Боялся без вас уехать, — язвит Карпов. И что только на него нашло? — Украли бы у меня машину? — лицо гроссмейстера окрашивается усмешкой. –Неподходящее поведение для такого статуса. — Не украл бы… Вернулся бы… — Толик сразу тушуется. Дальнейшая дорога проходит в рекомендациях к маршруту, представляющего собой круг вокруг дома, который кончается довольно быстро, снова приводя их во двор. — Ну как вам? — спрашивает мужчина, до сих пор не убрав усмешку с лица. — Всë прекрасно, Виктор Львович, — юноша не лукавит. Машина чудесная, несмотря на свои маленькие габариты. Папа бы разобрался лучше, но нет… «Тебе самому ею владеть, сынок». — Берëшь? — Да.– произносит Карпов и протягивает дипломат с деньгами. Ровно тысяча сто. На семьсот рублей дешевле нового… — Приятно было иметь дело с вами, юноша, надеюсь увидеть вас гроссмейстером. — Виктор вновь пожимает прохладную ладонь, почти сразу же покидая салон. А Толя рулит до дома. На метро было легче раз в сто, но уже через час дороги видится родной район. Лишь перед выходом Толя решает проверить содержимое бардачка. Что это за голубой глаз на нитке? ••• Назар, как он узнает позже. От сглаза. Корчной верит в мистику? Шахматист, который живëт логикой и рассчëтами, должен жить, по крайней мере. Ладно то, что шахматист… Советский же человек… Надо будет спросить при встрече, зачем ему это, а лучше всего отдать. Ему чужого не надо, истинный комсомолец. Только вот, когда состоится эта встреча? А если и не состоится вовсе? О талисмане не говорит никому, прячет глаз в самую глубину шкафа, чтобы не нашëл никто, а то подумают невесть что… А уже в семьдесят первом получает титул гроссмейстера, который ему напророчил Виктор Львович, а если? Нет, оно явно не работает. Не может же стекляшка принести счастье. Могла бы, будь она бутылкой из-под молока, сданной в пункт приëма стеклотары, дабы купить эскимо. ••• Кто бы знал, что встреча состоится… И какая. Матч претендентов. Только вот, Карпов уже и забыл о спрятанной безделушке, что перекочевала с вещами в его квартиру. Да и, Виктор Львович может неправильно расценить этот жест. Да и, он сам не знает, как толковать свои ощущения… Может, просто уже привык к визави за двадцать с лишним партий? На последней, двадцать четвёртой, назар лежит во внутреннем кармане пиджака, как-то странно согревая сердце. У Толи есть несколько планов. Два обычных, а третий — невыполнимый. В случае проигрыша он отдаст талисман, сказав Корчному о том, что его безделушка не работает, а в случае ничьей о том, что возвращает владельцу, чтобы «помогла» В следующий раз. Злорадно будет в случае победы сказать: «В следующий раз повезëт». Даже слишком, Карпов не сможет быть таким при всём желании. Но вот, матч кончается победой. Победой Анатолия Карпова. И тот рад, безмерно рад, ведь ему предстоит встреча сс Бобби, его старым приятелем, но его гложет лицо его соперника. Оно, нахмурившись в задумчивости, неверяще бегает глазами по доске, пытаясь понять ситуацию на ней. Он выглядит таким потерянным… Его безмерно жаль. Жаль даже в то время, когда он рассказывает байки журналистам, обесценивающие труд и опыт Анатоли. Он просто злится… Просто разочарован. И далеко не в Карпове, нет. Толя это понимает сердцем. Конечно, он не всепрощающ, но позицию Виктора Львовича понять в состоянии. В состоянии он понять и то, почему мужчина так рвëтся в шахматы. Живëт ими, делает всë ради этого спорта. Но то, почему он так долго гнобит Толю, понять не в состоянии… Это длится уже три года. Это уже не оскорбляет, это уже не веселит, не доводит до нервного смеха. Виктор просто вызывает у него недоумение, немой вопрос «Кем же вы стали, мой дорогой и уважаемый Виктор Львович?» в хвойных глазах юноши. Когда-то он ненавидел это, просто убить хотел, несмотря на свой мирный характер. Сейчас Корчновская клоунада не вызывает никаких эмоций. Карпов смирился. Если он делает это три года, то будет делать и сейчас. Толя заранее это знал, поэтому не удивлялся претензиям к кефиру и ударам дозиметром по многострадальной голове. Почему многострадальной? Да болит жутко, будь она неладна. Подкидывает галлюцинации, спать мешает, а если и даëт пару часов дрëмы — делает их горькими, показывая жуткие сны. Если не от визави, то от головы явно нужно развеяться. Странно делать это на базаре, где воздух буквально состоит из шума, но а что не странно в наше время? Всë странно, поэтому Толя не заморачивается. И не только ему одному по душе такие развлечения, возле одного из ларьков стоит Корчной, комсомолец его по голосу узнал. Корчной торговался на чудном английском. Ноги сами к нему понесли. Не хотели, но донесли до ларька. При взгляде на шахматиста сразу вспомнился назар, что Анатолий спрятал на самое дно чемодана. Надо отдать! — Здравствуйте, Виктор Львович, нужно поговорить, — сказано было достаточно громко, чтобы мужчина услышал его голос среди гвалта толпы. — Нам не о чем разговаривать вне доски, — сухо отвечает мужчина. — Почему? Вы же с людьми здесь говорите, чем я хуже? — голос Толи полнится непониманием — Вы не хуже. Просто, как вы уже подметили, я разговариваю с людьми. А вы к ним не относитесь. — Вы всë ещë дуетесь за матч претендентов? — Я не дуюсь. Я раздражëн тем, что вы забрали у меня мечту так легко. — Вы думаете, что корона мне на голову сама упала?! — Да, я так думаю. Могу ошибаться лишь в месте падения. Может, она к вам в ноги бросилась. И почему Виктор Львович так взъелся?! — Я пахал ради титула, аки проклятый! — Вас на удачу прокляли, видимо. — Назаром вашим! — срывается на крик Карпов. У мужчины глаза открываются с каким-то удивлением. Мол, какой назар, мальчик? По тебе видать дурочка Кащенская плачет. Но это взгляд только, вернее сказать, впечатление юноши от этих карих глаз, слова разительно отличаются от увиденного. –Так он у вас… А я думал, что потерял при переезде… Теперь мне ясна причина ваших побед, Анатолий. — произносит шахматист это так сухо и просто, что Анатоля чувствует себя самым настоящим беспросветным кретином. — Не работает он! — По вам и не скажешь. Баланс сил сместился. Теперь спокойствием разит от Корчного, а вот Толя похож на параноика с истерией. Оно и понятно: достижения Карпова сравняли с плинтусом, а Виктор «Всë понимает». Как тут не взбеситься? — Да хотите я отдам вам его?! Это же просто дурацкая стекляшка, которая них… Ничерта не работает! — чемпион уже чуть слюной не брызжет. — Если бы это так работало… Важен энергетический обмен. Он произошëл у нас тогда. — Но мы же во время партий «энергией меняемся»! — восклицает Карп, заламывая собственные руки. –Это не то. — А как сделать «то»? — спрашивает это с надеждой. — А зачем? — Я хочу доказать вам, что и без этой стекляшки чего-то стою! — Себе докажите сперва. — Корчной разворачивается и уходит. Молча и не оглядываясь. Карпов приходит в себя только через время. Что это было? Если подвергать его поведение анализу, то получить можно простой итог: детская истерика из-за обесценивания достижений. Как у маленького мальчика из песочницы, кулич которого не понравился девочке Маше, а потому он начал дëргать за косички. Детское поведение передаëтся воздушно-капельным. Хоть противогаз на следующую партию надевай. Но нет. Команда не одобрит, да и, нельзя снимать визави с титула Чемпиона по эпатажу и Короля нелепых выходок. Но… Если уж забирать короны — забирать все, благо на помощь придут жрицы любви. В СССР секса нет, а вот за его пределами… Гроссмейстеры отдают проституткам с Филиппин просто неприличные суммы. Толя не занимается подобным, всë же, он верен своей жене, но атрибуты, забытые путанами в особняке могут помочь исполнить маленькую шалость. Карпова никогда не считали требовательным. Он будет жить там, где скажут, ходить в чëм надо и играть, с кем посадят, лишь бы просто играть. Именно поэтому бунт запоздавшего пубертата так поразил команду. «Достаньте мне одежду, как у Корчного на партии, сейчас же» и всë. Карп просто сошëл с ума, не иначе. Но это сочли хорошим трюком. Атакой на атаку, чтобы заставить Виктора Львовича отступить в своих нападках. Но план Карпова более глубок. Многодовка. Карпов шагает к своему белому креслу, одетый во всë чëрное. Костюм-двойка с пиджаком, рубашка, ремень, лакированые туфли и даже зеркальные очки. Пара верхних пуговиц не застëгнуты. В руках чëтки, которые стучат по бедру, но Анатолий не обращает на это внимания, идя чëтко по направлению к цели. — Вы решили стать моей бледной копией? — интересуется Корчной, пожимая руку. — Да, Виктор Львович, — усмехается юноша, делая первый ход. Судья явно мечтает заклеить рты шахматистов скотчем, чтобы не напоминать в очередной раз о том, что разговоры во время партий запрещены. Виктор делает очередной ход и отходит от доски малой к большой, настенной. Его визави сдвигает чëрного слона и подходит к сопернику. «Обдумать положение фигур не доске». На самом деле исполнить запланированный трюк. — Виктор Львович, вы сказали, что я похож на вас? — Как под копирку. Именно этого ответа юноша и ждал. Карпов опустил очки и стрельнул в Виктора острым взглядом. Казалось бы, ничего из ряда вон. Но у Анатоли глаза накрашены тушью и на них некое кривое подобие подводки. Шахматист имитирует поправление одежды, демонстрируя ореховому взгляду то, что под рубашкой не майка, а кружевной бюстгальтер. Даже через очки видно шок оппонента. Брови приподняты, а тонкие острые губы изогнулисб, даже не понимая, что должны были изобразить. Удивление? Усмешку? Какой-то непонятный страх? Что угодно, но только не слова. А юный гроссмейстер видит, что произвëл должный эффект. Подвинул короля с трона. –Вы правы, Виктор Львович. Я похож на вас один в один. И бумажный чемпион вновь идëт к доске, чтобы привести партию к ничьей. Не удивительно, ведь оба шахматиста играли не в полную силу, постоянно отвлекаясь на чтение своего визави. Виктору читать было сложнее обычного: малахитовые зеркала души были завешены чëрными стеклянными тряпками, как кричащий попугай, которого хотят заткнуть. После партии шахматист ехал в свой номер крайне задумчивым. Это что-то новенькое среди провокаций. Макияж на сопернике, это же смешно. Будто он баба… И тут Корчной понимает, что подразумевал Толя. Это был намëк на то, что на женщину смахивает Корчной. Такая мысль приводит в бешенство. Виктор расшвыривается подушками и, уже сидя в груде перьев, думает о том, какой это гениальный стëб. Мальчик не так уж и туп. Видимо, с назаром и мозги ушли к Карпу. Но нет — ум не пропьëшь, особенно если равнодушен к спиртному. После следующей партии Карпов пытается отдохнуть, но на десятом выкрике его имени понимает, что попытка — тоже пытка, а потому откликается на зов и выходит из особняка, к забору, где стоит Виталий Николаевич, его личный охранник, похожий на сервант больше, чем на человека, а рядом с ним местный мальчик-почтальон дрожит от страха. — Что-то случилось? — спокойно интересуется Толя. — Вам анонимная доставка, — говорит КГБшник таким же спокойным тоном. — Там нет ничего опасного, — на чистом английском добавляет из-за спины молодой человек. — Тогда что там? — с загоревшимися глазами интересуется Карп. — Мне знать не положено, — только и слышит Толя, прежде чем унестись с коробкой в свою комнату. И что же там может быть? Анатолий открывает, а его лицо кривится в десятке эмоций одновременно. Насмешка, стыд, удивление — основные ингридиенты коктейля на лице. В коробке лежит платье кораллового цвета, ближе к красному, к нему туфли и косметика. Все предметы далеко не из дешëвых. Неужели кто-то увидел его макияж и решил посмеяться? Не могли. Даже команда не видела. Да и, в прессе не было ничего… Это мог быть только Виктор Львович, это заставляет усмехнуться: мужчине понравились эти игры. Карпик решает примерить подарки, не задумываясь о том, что там всë-таки мог быть яд. Корчной идеально угадал с размером, даже с обувью. Поразительно. Юноша кружится перед зеркалом, когда к нему без стука кто-то заходит, заставляя спрятать наряд под одеялом. — Что делаешь? — спрашивает голос, принадлежащий Юре. Карп хоть и стоит спиной, но через зеркало видно его красное накрашенное лицо. Губы, ресницы, тени — всë есть. Так и не скажешь, что это Анатолий, возможно, не самая привлекательная Антонина. — Это тактики отвлечения Корчного, я надеюсь? –Не совсем, — неловко мнëтся Толя, но отбрасывает одеяло, надеясь на Юрину адекватность. Балашов оправдывает надежды, стоя в тяжëлом шоке. Молча, на том спасибо. Ещë спасибо за то, что орать и созывать остальную команду не стал. Карпова бы просто размазали по стенке за такую выходку. — У тебя это откуда? — интересуется шахматист, отбрасывая первый шок. — Мне это прислали. И я даже догадываюсь, кто это сделал. — И кто? — Виктор Львович. — С чего бы ему этим заниматься? — Ему образ мой понравился? — Какой образ? — Юра умудряется вытягивать лицо в удивлении ещë сильнее? — Я на прошлой партии его задел. Одежду выбрал, чтобы он сам сказал, что я, мол, его копирую, а потом очки снял, а там макияж. Причëм не тот, что нам делают, чтобы лицо не блестело на фото, а как у тех куртизанок, что вы заказываете. И ему понравилось, судя по всему. Есть вопрос: можно ли назначить ему встречу? Через его команду или официально? Карпуш, кажется у тебя бзик на Корчного. Радует, что Балашов посмеялся над шуткой, которую Толя сотворил. У него не такой уж и дрянной юмор. — Вряд ли получится, но зачем тебе встречаться с ним? — спрашивает напарник уже серьëзно. — Ну… Матч-реванш мне нужен. — Но это же он сейчас отыгрывается фактически, пытаясь забрать себе уже полученный тобой титул… — Там не в титуле дело. Но ладно. Ты ничего не видел, хорошо? Перед партией Анатолия Евгеньевича распирают собственные мысли. Так хочется пропустить эту партию, чтобы сразу перейти к тому, что произойдëт после. Диалог с Виктором уже проносится в его голове. Главное, не слишком погружаться в себя, а то там до проигрыша рукой подать. — О чëм думаете, что у вас такие стеклянные и тупые глаза? — усмехается Корчной. «О вас думаю» — мысленно отвечает Карпов, делая ход за ходом. Ничья. А дальше новая версия игры «Догони меня, кирпич», только там вместо кирпича Толя. Виктор Львович проиграл. Его догнали. — Виктор Львович, — Карпик хватает его за плечо, останавливая и разворачивая лицом к себе, — спасибо за подарок. — Какой подарок? — на лице такое искреннее непонимание, что аж почти верится. — Ну как же… Платье, туфли, косметика, — Анатоля будто объясняет что-то ребëнку лет трëх. Такое же сюсюканье. — По-вашему я стал бы тратить на вас деньги? Если вам кто-то дарит платья, то это точно не я. — Врëте. Там записка была, написанная вашей рукой, — Карпов слукавил: никакой записки не было, но Виктор ведëтся на эту ложь, — Не хотите ли посмотреть, как на мне всë это смотрится? Корчной явно раздосадован: он ожидал, что его презент унизит визави, но тот его лишь раззадорил. Явно больной извращенец. — Допустим, хочу. Вам не противно рядиться бабой передо мной? — Тогда в десять в Багио Палас Хотел, номер сто пять. «Сам ты палас, — смеëтся Виктор мысленно, на деле лишь кивая, одновременно с этим пытаясь правильно произнести слово». Каждый из них действует по той же стратегии, что и на интервью: отвечать на понравившуюся часть вопроса, игнорируя непонравившуюся. Хватка на плече пропадает, а Карпов, уходя, демонстрирует свою спину. Хорошо, что не лицо, ибо на нëм возникло ликование полностью довольного своими действиями человека. Минут за пять до назначенного времени Анатолий входит в номер, но обнаруживает свет включëнным. Может, оставили при уборке комнат? Сам юноша выглядит сногсшибательно, он даже пару людей сшиб, пока на каблуках почти бежал по вестибюлю. Его простили, ибо «дама торопится». И его легко спутать с дамой: платье из-под плаща бежевого видно, чулки, туфли на каблуке, макияж яркий. Единственное, что в нём выдаëт мужчину: отсутствие сумочки и запах крепкого одеколона. К своему сожалению, гроссмейстер оказывается неправым. Свет в номере есть из-за Корчного, который, по всей видимости, пришëл раньше. Уже и шахматы расставил. Торопится. — Если вы выиграете — я отдам вам назар, — предлагает Толя, снимает верхнюю одежду и садится напротив. — Мне он уже не нужен… — Ну да, такого стекла на рынке пруд пруди, — перебивает Виктора Львовича Карп. — Он просто побывал у вас, поэтому и не нужен. Если уж выбирать ставку — я хочу, чтобы вы оставили меня в покое. — Я не смогу оставить вас в покое целиком, вы это знаете, Виктор Львович. Партии, интервью, пресс-конференции — их никто не отменял. — Хотя бы вне партий своей рожей не нервируй, — выплëвывает Виктор ядовито. — Этого тоже не могу обещать. Я не могу бороться со старушкой-судьбой, поэтому обещаю, что не буду лезть к вам до конца турнира. — Сойдëт, — сухо и скупо соглашается Корчной. — Но и я хочу что-то получить в случае выигрыша. — Именно, что «В случае», а случай этот очень маловероятен, — осаждает рвение бумажного юнца Виктор, — мне для тебя под столом покукарекать? — Нет, я откажусь от такой привилегии. Я хочу себе возможность загадать вам любое желание. — Толечка нежно улыбается, сидя в кресле нога на ногу и качая туфлю на носке. — Я против. Не хочу ахинеи, созданной твоей больной головой. — Но вы же хотите, чтобы я оставил вас в покое? — подначивает надежда советских шахмат. Виктор молчит. — Тогда не будем тянуть. Я буду играть чëрными. — говорит Анатолий за него деловито. Партия идëт ход за ходом, уже давно за полночь, а положение на доске нечитаемое. Кажется, что выигрывает Карпов, но спустя пару ходов о его победе можно позабыть, потом снова вспомнить и начать этот круг сначала. — А вы мне платье у своей Лееверик спëрли? — язвит Анатоля, съедая пешку. — Конечно, нет. Всë новое, ибо еë вещей ты даже не достоин. — А вам нравится, что я оделся так? — Да, мне нравится. Я давно в цирке не был. После этого Виктор делает ход и ставит Карпову шах слоном, и, несмотря на молчаливые трепыхания рыбки в пару ходов, король валится на доску, павший от рук гроссмейстера. Толя молча встаëт, достаëт из плаща талисман и покидает номер. Всë, как обещал. Да и даже не думает беспокоить Корчного, пока тот не настигает его сам после матча, произошедшего чуть больше, чем через месяц после партии в отеле, расталкивая всех и вся на своëм пути и прячась с ним в какой-то кладовке с запахом сырых тряпок. — Что вы делаете? — шипит Карп из-за боли от удара о ручку одной из швабр. — Это ты что делаешь, гадëныш? — буквально рычит в лицо, чуть ли не носами с Визави соприкасаясь. — О чëм вы? — Карпов либо не понимает, либо вновь корчит из себя актëра кинематографической Ленинской премии. — О том, что ты мне, падла пешечная, снишься. — выпадает изо рта Виктора Львовича камнем. — Я не причастен к этому. Отпустите немедленно, а то я доложу об этом происшествии комитету! — А ты только и умеешь — кляузы писать! — рявкает мужчина, но отпускает, сверля глазами уходящий кремовый силуэт. А этот силуэт остаëтся с миллионом вопросов, бросая того, кто мог бы дать на них ответы в кафельно-стерильном помещении. — Юр, — тянет гласную имени товарища Анатолий Евгеньевич, раскинувшись звездой на своей постели, — у нас же в делегации есть экстрасенсы или кто-то из этой категории? — Да, а что? — невозмутимо произносит Балашов, обдумывая ситуацию на доске, которую создал сам. — Ко мне подходил Корчной. — И? — Я ему снюсь. — сухо от шока брякает Карпов. — И виноват в этом почему-то… Я. — У него совсем уже крыша съехала? Мы здесь точно не виноваты. Его сны не входят в наши обязанности. — Но ты всë же узнай, вдруг там эти медиумы что-то нашаманили… — А тебе-то какое дело? Кстати, странно, что он на пресс-конференции об этом не орëт. Мог бы такой скандал закатить… Может, мы можем сделать это первыми? — Да ну… Я бы просто доиграл, да и всë… Не хочу, чтобы это выползло в СМИ. — Как скажешь. После следующей партии в комнате у кандидата в чемпионы вновь воздух пропитан безумными обсуждениями. — Наши ничего не делали, Толь, — голос товарища звучит даже немного разочаровано. — Точно? — звучит странно-радостное. — Да. — А где живëт Виктор Львович? — резко меняет тему юноша, будто загоревшись лампочкой. — Ты опять собрался творить херню, да? — Да… У меня есть одна мысль, которая может хорошо кончиться. — К сожалению, Корчной не докладывает мне о своëм месте жительства, а если мы привлечëм спецслужбы, ибо они точно знают, нам придëтся объяснять, на кой ляд нам эта информация. Ну его, короче. — Ю-ю-ю-юр, а можешь сам узнать? — Толик делает щенячьи глазки, ибо ему очень-очень надо. — Каким это образом? — закатывает глаза Балашов. — Проследи после партии, а потом приедь и скажи мне. — Если что — я не причëм. — Забились! Время до партии тянется до безумного долго, очень хочется сделать минутной стрелкой часов десяток кругов, чтобы ночь прошла быстрее. Вот не терпится ему. Одна навязчивая мысль заставляет в дрожи жаждать следующего вечера. На партии даже глаз на мужчину не поднимает, только на доску, чтобы огня во взгляде не показать. Нельзя, иначе отпинают, а прошлые синяки только сошли. Сегодня команда отмечает победу Карпова, но Юрку от праздника виновник отправил под дождь, чтобы следил. — Я узнал, — рычит, входя в комнату, после называя адрес и громко хлопая дверью. Видимо, обиделся и ушëл праздновать. Ну и хорошо, что он не стал сидеть долго, Тольке это только на руку, нужно же ещë собраться. Не только в плане одежды, но и с мыслями. Всë-таки, не зря мок Балашов, несмотря на то, что идея явно не достойна реализации. А если это просто бред? Совпадение? Хочется верить, что атакëр оценит его атаку положительно и Карпу не придëтся прятать синяки. С выбором наряда Карпов не мучается, решая сегодня прийти в просто чëрной рубашке и просто чëрных брюках, почти никаких изысков. Но именно, что почти. Перчатки ведь можно назвать изысканным аксессуаром. Нервно треплет перед зеркалом волосы, то приглаживая, то снова распушая их и не понимая, какой же вариант лучше смотрится. Оставляет что-то среднее, надевает плащ и мышью прошмыгивает на улицу, умудрившись не попасть на глаза отмечающей команде. — Вот это они… Даже здесь слышно, бормочет Толя, выходя за ограду, чтобы поймать такси. Благо, ушлые товарищи ездят в такую погоду, будто маршрутки. Водитель пытается завести какой-то диалог, спрашивает о погоде, но Карпов заявляет уверенно-ломанно, что по-английски не спикает, чтобы от него просто отстали. А дальше отель, где одна зелëная бумажка открывает дверь к номеру визави. Порой гниль зарубежных стран бывает на руку. «Это всë до одури неправильно», — думает Анатолий Евгеньевич, страдальчески выгнув брови, пока садится к Корчному на постель. Ведëт глазами по расслабленному во время сна лицу, любуясь им, как картиной. Виктор Львович прекрасен, когда ничего не замышляет и не пытается размазать бедного Карпика по стенке. Сидит так с пару мгновений, по ощущениям, но всë же осторожно трясëт Виктора за плечо. Тот что-то бормочет, пытается отвернуться, но не дают ему, Карпов уж очень хочет посмотреть в лицо. –Виктор… Нет… Витя, посмотри на меня, пожалуйста, — звучит тихо и нежно колокольчиком. Корчной мычит, но открывает глаза, отшатываясь в постели, видя, кто перед ним. — Что ты здесь делаешь?! — рявкает мужчина, чуть отойдя от шока. — Снюсь, — спокойно, с лëгкостью справляясь с пробивающей маску смешинкой. — Второй раз за ночь? — Ну прости, что я соскучился… А я правда так часто тебе снюсь? — Карпик садится чуть ближе, глядя в лицо визави пристально-пристально. — Да, правда, — резко остыв выплëвывает Виктор максимально холодно, — заебал ты уже. — А что я делаю, когда прихожу? Виктор вздрагивает, когда Толина рука через одеяло легла на колено. Ещë и взгляд этот, его будто сейчас насадят на шампур из малахита этих глаз и сделают люля-кебаб. — А ты сам не знаешь, зачем пришëл? — густые брови изгибаются в вопросе. — Я знаю, зачем пришëл. Мне интересно, чем с тобой занимались другие Толи. –По-разному… Кто-то пытался убить, кто-то просто молчал, кто-то играл в шахматы, а кто-то целовал. — И чего же ты ждëшь сегодня? — Нихуя, Карпов. Я уже от тебя устал, поэтому твори, что планировал, и отпусти меня в бодрствование, где я смогу на тебя поорать. И где ненавидеть тебя смогу. — А сейчас что мешает? — искренне недоумевает Анатоля, внутри чуть не закипая от ликования. — Во сне врать сложнее, даже в осозннаном. Так что, держи голую правду: я тебя люблю и сам этому не очень рад. Толя валит мужчину на подушки, сжимая в самых крепких объятиях, на которые способен. Жмëтся остервенело, будто от его хватки жизнь зависит. Или две жизни. — А я рад, что не один такой. Кстати, это все не сон, — улыбается юноша и лезет к сопернику с поцелуями. Жарко. Нежно. Безумно страстно. Но просыпается в постели Виктор Львович в одиночестве. Только смятая простынь говорит о чëм-то, но шахматисту кажется сном всë, что произошло. Он встаëт, разминает спину, что отчего-то болит, смотрит на столик и замечает на нëм чëрную перчатку. — Вот сучëныш. Не приснился ведь, — ворчит Корчной, собираясь. Всë же: любовь любовью, а партия по расписанию. Хочется взглянуть в зелëные глазищи. И как ему не стыдно?! От Виктора так просто никто не уходил. Не ему быть первым. Но Карпов ведëт себя так, будто ничего не было. Из странного: он очень часто пытается встать, в кресле ëрзает, а так всë крайне обыденно и холодно. Будто с ума свести его хочет. Только со своей тактикой отходов от доски он победу визави проморгал. Он и на доску по итогу смотрел полными непонимания глазами. Это не его. Это не может быть его. И проиграть он не мог. Но нет, Толенька, мог и ещë как. Виктор выиграл не единожды, довëв их счëт до такой ничьей, где от следующей партии зависело буквально всë. Победу может поймать один из них, а может и никто, тогда схватка продолжится. А с ней продолжится и молчание Карпа. Корчного уже бесит это игнорирование ситуации. Пик агрессии приходится на рукопожатие тридцать второй. У Толи ладонь холодная, так глупо дрожит. И вроде хочется размазать его по стенке за то, что «Поматросил и бросил», Витя даже делает это на доске, но ещё и прижать эту трепещуюся рыбку к себе и не отпускать. Анатлоля взгляд этот на себе замечает, чувствует кожей буквально, мурашками покрывается весь, тупит глазки в доску, будто спрятаться хочет. Ну прячься, Карпик. У Толи король падает на доску, убитый Корчным. При финальном рукопожатии у него рука трясëтся сильнее, ещё и мокрая вся. Виктор встаëт к краю сцены, ему рукоплещет множество людей, а голос в голове скандирует до лëгкого мандража одно слово: чемпион. Он победил, достиг, смог. Об этом сейчас узнаёт весь мир… Легко за этим большим и важным не заметить, как один маленький шахматист сбежал с поля боя. Почему сбежал? Ему страшно, что убьют сразу. А пока они не успеют… Он сможет спрятаться, чтобы сразу дуло не приставили к виску. Хуже последнего же места только второе. А он второй… А должен быть первым… Мечется по коридорам, не зная, куда себя деть, буквально натыкается в бессмысленном беге на гримëрку Корчного, сразу же забегая туда и закрывая дверь за собой. У врага искать не станут. А Виктор Львович упивается моментом триумфа, надев корону из гордости на голову. Автографы, букеты, на которые обхвата рук не хватает. Это то чего он хотел? Вроде да… Но что дальше? Чемпионат галактики? Схватка с гуманоидами? А как пинать красных человечков, если у них ног нет? Об этом нужно думать потом. Сейчас можно о визави подумать. Ему явно пиздец на родине. Убьют или засадят. Корчной знал, что мысли материальны, но не ждал такой скорой встречи с объектом своих мыслей, что прятал глаза в сером дождливом окне. Толя вздрогнул, почувствовав чьë-то присутствие спиной. Обернулся. Это Виктор. Его живой шанс. Карпов безмолвно упал в ноги к любимому сопернику. –Толя, — тон победителя полон жалости, но не просто к побеждëнному, а к Толечке, его милому мальчику, когда-то купившем его авто, — встань сейчас же… — Увези меня… Прошу тебя, умоляю, мне там не дадут жизни, — под конец юноша срывается на всхлипы. Тихие, громким быть себе не позволяет, чтобы не нервировать. — Увезу. — Я люблю тебя, — сказал он это страдальчески и болезненно. Мужчина помог подняться и заключил в крепчайшие объятия. Он сделает всë, чтобы Толя был счастлив. Корчному пришлось применить всë своë обаяние, чтобы вывезти Толика с Филиппин. Но вывез, в Швейцарию. — Тебе легче? — спросил Виктор, как только они оказались в небольшой квартире, в их доме. — Да, Витенька, — Карп до сих пор не улыбался, только сейчас что-то выдавил. Кажется, что он никогда не сможет быть в безопасности, на каком бы кусочке земли он не находился. Везде найдут… А если и не найдут, то его семье жизни не дадут… — Ты знаешь, что у тебя по лицу читать можно? Иди сюда, Толечка, пожалуйста… Молодой шахматист ныряет в протянутые руки мужчины и прижимается всем телом так, будто хочет задохнуться или утопиться. — Я знаю, как тебе страшно, но я буду рядом и помогу всë уладить. — Спасибо, дорогой… Корчной сдержал слово. Помог с документами и политическим убежищем, наладил пособия, но Анатолий Евгеньевич до сих пор не мог найти покоя. С Корчным оказалось до безумия хорошо, но это хорошо омрачали навязчивые мысли: А вдруг повяжут вот прямо сейчас? А вдруг заберут от Вити? Ой, а что это в окне? Камера снимает его? Нет, это же птица… Виктор знал об этом, пытался вытащить в шахматный клуб, на турнир или хотя бы на улицу, в магазин, но тщетно. Карпик хватался за стены и мебель ногами и руками, не буквально, буквально его трясло при выходе на улицу. — Толь, я дома, — прозвучало из прихожей обычное и привычное, — что на ужин? — Курица. Добеги до магазина, родной, у меня кончились помидоры, — выплыл из кухни Толька, ставший образцовой домохозяйкой: халат, фартук, только бигудей не хватает. — Хорошо, Толь, шоколадку взять? — Виктор Львович подходит и обнимает, греясь об уютного, тëплого и любимого. — Да, пожалуйста, только без орехов. Мужчина хлопает дверью квартиры, а Карпов идëт на кухню, следя за обжаркой мяса и поглядывая в окно. О, Витенька. В глаза бросается жëлтого, редкого отчего-то цвета, машина. С третьего этажа она кажется такой маленькой, напоминает ту самую… Его первую и самую любимую. Витину. Карпов выключает почти готовую курицу и бежит к серванту, доставая с самой верхней полки стекляшку, которую нашëл тогда в ЗАЗе. Назар. Глаза наполняются счастливыми слезами, а юноша накидывает пальто, прикалывает талисман к связке ключей, мельком замечая своë фото в газете, до которого ему сейчас нет дела. Прямо в тапочках бежит по лестнице в какой-то эйфории. Бежит навстречу свету и лëгкости. Теперь всë точно изменится.