Дальше я сам

      Он опускается на колени, и у Андрея захватывает дух.       Миха привычно резкий — глухой звук удара — и Андрей уже представляет зеленеющие синяки, расползающаяся по мраморной коже коленных чашечек.       Они давно не делали этого. После Анфисы и наркологички Миху трогать не хотелось ни в прямом, ни в переносном смысле; сначала в Андрее взыграла обида — Миха променял их метафизическое и глубокое на поверхностное и телесное с крыской-Анфиской.       «Ну вот чё ты это, а? Мы же не пидоры, ну», — сказал тогда ему Миха, — «Спасибо, Андрюх, дальше я сам».       Сам, блять. Сам доторчался до клинички, поразительная самостоятельность, Мих, звезду с неба за старания достань, будь добр, тоже сам, у меня тут кризис отношений, возможно не переживу.       Потом, когда Миха вернулся бледной тенью себя самого, шатко держащийся за окружающий мир и периодично из него выпадающий, Андрей обнаружил в себе сковывающую неловкость. Миха был вроде тот же самый, его родной Мишка, живой и чистый, с заросшими игольными кратерами, но какой-то видоизмененный, трансформированный больничными ужасами.       «Хуёво мне было, Дюх» — сказал тогда ему Миха, и Андрей верил, потому что видел отблески: Миха вздрагивал, когда его кто-то касался, реагировал на громкие звуки и нервничал, когда оставался в замкнутом пространстве.       Миха и раньше был неразгаданным ребусом со звездочкой, а теперь Андрей и вовсе не знает, как к нему подступиться, ведь старые способы точно не подходят: вряд ли Миха захочет добровольно потянуть беспокойные руки Андрею, когда в памяти еще свежи больничные вязки; вряд ли он добровольно вложит Андрею в руки флоггер, когда по телу еще проглядывают синяки.       А новых способов Андрей не придумал. Да и вряд ли они нужны сейчас — глупо надеяться, что у них вообще есть какое-то будущее, кроме музыкального содружества.       (Андрей рад и этому, он не привередливый)       Они вообще об этом не говорят. Осторожно возвращаются в дружеские рамки, держатся на расстоянии и никогда не остаются один на один. Но даже в окружении группы на точке Андрей за Михой присматривает. Эта привычка, выработанная годами и закрепленная их отношениями. Полжизни Андрей Мишей любовался, а потом два счастливых года следил, чтобы было за что похвалить и за что наказать за закрытыми дверями спальни. Отношения закончились, а привычка осталась у обоих. Миха смотрит на него в ответ исподлобья и трет шею под высоким кадыком, перед тем как отвести взгляд. Раньше Андрей бы отозвал Миху покурить и наедине обязательно обнял бы его за шею ладонью, чтобы, чувствуя биение пульса под пальцами, спросить безо всякой издевки: «соскучился по ошейнику, а?»       Теперь Андрей курит прямо в помещении.       Спустя месяц после воссоединения они впервые остаются вдвоём. Репетиция закончилась, пацаны разбежались, Андрей придремал на пыльном диване посреди доработки материала. Почему Миха решил остаться Андрей не догадывается до последнего.       До стука колен об ссохшийся паркет.       Пока Андрей приходит в себя (зрелище кажется сюром, насмешкой старика-молочника Оле-Лукойе над его снами), Миха послушно сцепляет руки за спиной и замирает, опустив глаза к полу.       Андрей, пришедший в себя, но ещё чуточку гипервентелирующий, знает — его поза обманчива, Михе до подчинения ещё далеко. Он Мишку знает наизусть, лучше, чем свои побасенки, и взгляд этот бегающий, и губы сжатые, это совсем не про «прости, меня, Андрюх», это изящный (как слон в посудной лавке, ага) вызов Андрею.       Знаешь же, что я что-то делаю не так, да? Ну так заставь меня, ё-мое. Верни как было, прикажи мне смотреть тебе в глаза и выпрямить спину, дерни за волосы, отвесь пощёчину, хули ты как тряпка позволяешь мне творить что вздумается, а? Где твой обещанный контроль, когда он мне так нужен?       Андрей прикрывает глаза и считает вдохи-выдохи, чтобы избавиться от наваждения и успокоить грохочущий в ушах пульс.       Он открывает глаза, и всё остаётся на своих местах: гитара Шуры в углу, барабанная установка Пора. Миха тоже там, где ему сейчас положено быть — на коленях у его ног. Его плечи едва заметно подрагивают — нервное напряжение не находит выхода которую неделю, а может быть он так же как Андрей боится ответной реакции (или ждёт её с нетерпением).       На вызов нужно отвечать, решает Андрей, усмехаясь.       Под твёрдой рукой Мишкина дрожь успокаивается. Он шумно втягивает носом воздух и едва заметно втягивает голову в плечи — всё ещё ждёт рывка или удара, но…       Дать Михе сейчас то, что он хочет, будет неправильно, не честно по отношению к самому себе, и как бы Андрей не любил Миху, себя он тоже ценит и разыгрывает сценарий так, как хочет сам.       Хочешь почувствовать себя прощённым, Мих? Хуй тебе. Эту ношу я с тебя снять не смогу.       Он тянет Миху на себя, так, чтобы он смог упереться лбом ему в бедро, и оставляет руку на макушке.       Говорить не о чем, да и нечего, не сейчас, когда Миха ещё вцепляется зубами в Горшковкую гордость, но Андрей никуда не торопится. Он возвращает взгляд к недописанному тексту, хотя у него в голове ни единой мысли, кроме всепоглощающего тайфуна, грохочущего: Миха снова здесь, Миха вернулся, Миха-Миха-Миха!       И как бы не хотелось сейчас совсем другого — восторженного, теплого и счастливого, Андрею нужно набраться терпения и ждать, пока спина и колени устанут от неудобной позы и начнут приносить дискомфорт.       Минута, две, пять. Десять.       Андрей ободрительно гладит Миху по голове. Он на пределе — его колотит крупной дрожью, дыхание становится шумным и прерывистым.       — Ещё чуть-чуть, Мих, — просит Андрей, ероша Михе затылок, — ты так хорошо справляешься.       Миха всхлипывает.       И последняя оборона рушится.       — Дюх, я… Дюх, мне так… Я не хотел, понимаешь, да? Погано совсем без тебя, я не могу, видишь же, ну? Дюх, пожалуйста, п…       Миха цепляется за его колени, поднимает взгляд и жадно хватает ртом воздух. Он не плачет — глаза у него сухие, с лопнувшими капиллярами сосудов, но дрожь и шмыганья носом выдают его.       Он говорит сбивчиво, глотает слоги и целые слова, но Андрей понимает. Миха, как умеет, говорит: «я ошибся» и «мне так жаль» и добивает Андрея не выговоренным «прости».       Андрей помогает ему подняться. Тянет на диван, к себе, на себя, массирует спину, покрывает горячее лицо поцелуями, а сам хочет смеяться от облегчения.       У них всё будет хорошо.       До следующего игольного кратера на трогательном сгибе Михиного локтя.