Персональный обниматель

Антон, поерзав на соседнем сиденье, в очередной раз кидает на Арсения взгляд, полный тревоги. Это чертовски злит. Стоит им выйти из такси, как он спрашивает:   — Ты в порядке?   Арсений закатывает глаза и рычит по пути в подъезд:   — У меня болит живот, меня тошнит, а еще из задницы течет ебучая смазка и всё внизу хлюпает. Как, по-твоему, я в порядке?   Первая течка делает его абсолютным мудилой. То есть чуть большим мудилой, чем обычно.   Антон пыхтит где-то за спиной, пока он остервенело жмет на кнопку лифта. Стоит им оказаться в кабине, Арсений бормочет сквозь зубы:   — Извини. Хочется вкинуть банальное «и вообще, ты сам во всём виноват», но это будет перебор. Виноватых искать довольно тупо: они оба в том возрасте, когда наступает презентация, так что внезапные течки или гоны — норма для шестнадцати лет. Но это не уменьшает желание слать мир к хуям.   — Я понимаю, забей.   Арсений звенит ключами и лишь с третьего раза попадает в замочную скважину. Антон не торопит и не предлагает помочь: чувствует, видимо, что достаточно крошечной искры, чтобы всё загорелось. Ему приходится подбирать слова, и это несправедливо, но гормонам плевать на справедливость.   Едва войдя в квартиру, Арсений тут же сползает по стене, чуть не промазав мимо пуфика. Он стонет, когда мокрые штаны плотно облепляют кожу. Отвратительно. Антон молча садится возле его ног и принимается расшнуровывать кеды, а Арсений залипает на пальцах — длинных и тонких, которые классно смотрелись бы…   Нет, боже. Возьми себя в руки.   Лучшие друзья не допускают таких мыслей. Но проблема в том, что их платонические отношения… ну, не совсем актуальны. Уже год Арсений влюблен, словно жалкая нищенка, а течка не способствует самоконтролю. И то, как Антон осторожно вытаскивает его ногу из кеда, тоже.   — Давай, Арс, — он мягко тянет за плечи, — надо куртку снять.   Хорошо, что Антон еще не презентован: запахи на него не действуют. Может, он тоже окажется омегой. Однако вряд ли это уменьшит тупую привязанность, растущую день ото дня, сколько б Арсений ни пытался уверить себя в обратном.   — Во-от так, — продолжает Антон, и его забота внезапно ранит: она кажется незаслуженной, но вместе с тем… недостаточной. Поцелуй в висок, например, был бы кстати. Мечтать не вредно.   — Прекрати, — шипит Арсений, стараясь отпихнуть его ладонь и выпрыгнуть из рукава без посторонней помощи. — Ты обещал, что ничего не изменится, если я стану омегой, — он дергает плечом, позволяя одежде свалиться на пуфик, и гневно сдувает челку, — а теперь трясешься надо мной, будто я хрустальный.   Антон хмурится и вешает обе куртки на крючок.   — Мне плевать, омега ты или альфа. Или бета. Я бы всё равно помогал тебе, потому что это ты, понимаешь?   Арсений ничего не говорит, но позволяет увести себя в ванную. Он упирается руками в раковину и смотрит в зеркало: волосы в беспорядке, зрачки расширены, а лоб и кожа над верхней губой блестят от пота. Пиздец красавец.   — Ты чего? — спрашивает Антон.   Их взгляды встречаются в отражении, и Арсений качает головой:   — Я похож на наркомана.   — Ты отлично выглядишь.   — Ага, да.   — Я серьезно, — отвечает Антон, оставаясь спокойным и абсолютно невосприимчивым к его нытью.   Еще несколько секунд Арсений ждет, что всё сведется к шутке, но этого не происходит. Жар приливает к щекам, и он спешно открывает кран, чтобы плеснуть в лицо холодной водой.   — Тебе принести чистую одежду?   Капли стекают с носа и подбородка и разбиваются о дно раковины. Грохот сердца в ушах заглушает все звуки, кроме голоса Антона.   — Да, — сипит Арсений, — там, на полке…   — Я знаю.   Верно. Они так часто бывают в гостях друг у друга, что разбираются в чужих шкафах не хуже, чем в своих. Это, наверное, хорошо: не хотелось бы остаться одному в первую течку — не сразу, по крайней мере, — а родителей нет дома, потому что Арсений не при смерти, да и работу никто не отменял. Мама уже попыталась закидать его смсками, но, поняв, что от этого он только сильнее бесится, переключилась на Антона. — Держи.   Вспомни солнце — вот и лучик.   — Спасибо, — Арсений забирает одежду, стараясь не вглядываться, чтобы избежать неловкости. Но трусы с Принцессой Пупыркой не оставляют ему выбора. Он смотрит то на них, то на Антона и выгибает бровь: — Серьезно?   — Мои любимые, — ухмыляется Антон. Он вовремя отпрыгивает, чтоб не получить тычок в ребра, и закрывает дверь с обратной стороны. — Мойся давай, я пока с едой разберусь. И кстати… — в голосе мелькает смущение, и Арсений уверен, что продолжение ему не понравится. — Твоя мама просила передать, что, э-э-э… Где-то под раковиной есть новая пачка… ну, с этой штукой.   — Какой штукой?   Повисает секундная пауза.   — Которая тебе нужна, — коряво поясняет Антон.   Арсений практически видит, как чужие уши пылают ярче флага СССР. Он позволяет губам дернуться в улыбке. Фыркает:   — Ты про эструсовую чашу? — И, забив на неловкое «да», продолжает: — Ну, знаешь, про эту силиконовую фигню? Которую мне надо вставить прямо в задницу.   Антон мученически стонет и посылает его на хуй.   — Да я бы с радостью, — бормочет он еле слышно, дождавшись, пока стихнут шаги за дверью. — Причем на твой.   Дело, разумеется, не только в сексе. Арсений дрожит, словно трепетная барышня, при мысли, что Антон когда-нибудь его поцелует или возьмет за руку, ему нужны — необходимы — все эти розовые сопли и книжное «долго и счастливо», потому что первая любовь делает людей мечтательными идиотами. Однако он не настолько туп, чтобы проебать лучшего друга в угоду своему эгоизму.   Антон сейчас рядом, верно? Он сходил с Арсением к медсестре, отпросил их обоих перед учителями, вызвал такси, помог разуться и раздеться, теперь, вон, гремит на кухне кастрюлями (готовить собрался, что ли?), — это и так очень многое значит. И этого должно быть достаточно. Арсений был бы настоящим придурком, если б не ценил то, что имеет.   Но фантазии слишком заманчивы, поэтому, оказавшись в душе, он позволяет рукам привычно скользить по члену и непривычно — по мокрой от смазки заднице. Арсений мягко давит на вход. Ощущения… необычные. Мышцы поддаются без особых усилий, и он проникает внутрь сразу двумя пальцами. Немного жжется, но терпимо. Интересно, сохранится ли жажда быть заполненным и после течки, когда придется себя растягивать и подготавливать. Наверное, без спешки будет приятней. Сейчас в нем звенит оглушающее «надо»: больше, глубже и желательно не пальцами, а членом альфы. Конкретного. Если Антон, конечно, станет альфой. А если и не станет — какая разница, в фантазиях всё возможно.   Арсений закрывает глаза и пытается работать обеими руками сразу — и на члене, и в заднице, — но это ни хрена не удобно. Он возвращает одну ладонь на стену и тяжело дышит через рот. Толкается во влагу и жар, снова и снова разводит пальцы в погоне за удовольствием и, наконец, находит чувствительную точку. Арсений стонет от резкого, острого наслаждения, и из коридора тут же орут:   — Арс, всё нормально?   Блядский боже, за что.   Он выпрямляет руки по швам и отзывается, перекрикивая воду:   — Порядок!   — Ты уверен? — голос звучит еще ближе, будто Антон навалился на дверь. — Звучишь не очень. Тебе совсем плохо?   Ситуация крайне ебанутая, поэтому Арсений смеется:   — Мне хорошо.   — Эм…   — Шаст, да ек-макарек! Я дрочу, что тут непонятного? Или зайди и помоги мне, или свали в туман.   На несколько секунд повисает пауза. Арсений начинает жалеть, что перегнул палку — дружба дружбой, но рамки тоже должны быть, — однако внезапно Антон говорит:   — Я… мог бы.   — Что?   — Ну, типа… Если тебе прям фигово самому, я мог бы… помочь?   — Ты у меня спрашиваешь?   — А у кого еще? — фыркает Антон, но его бравада мигом сдувается: — Я имею в виду… ты ведь омега, так? И у тебя течка.   — Гениально, Шерлок.   — А значит, — продолжает он, повышая голос и не обращая внимания на подъебы, — тебе нужно, ну… кончить? И чтобы кто-то позаботился о тебе.   Арсений чувствует, как последние нервные клетки дают по съебам. Он облизывает губы, сжимает-разжимает кулаки и почти сдается на волю внезапной щедрости, как вдруг Антон добавляет:   — Или, если хочешь, я могу привести какого-нибудь альфу.   Охуеть.   — Ты, блядь, серьезно? Собрался подложить меня под левого чувака?   — Тебе нужен узел, — еле слышно говорит Антон.   — Это не значит, что я буду спать с кем попало!   — Арс, я не…   — Отвали.   Он врубает воду на максимум, закрывает глаза и качает головой: повелся, дурак, понадеялся… Боже. На что вообще рассчитывал? Что Антон внезапно разглядит в нем партнера? Ага, щас. Ему на Арсения в этом смысле настолько плевать, что он готов притащить незнакомого альфу для перепихона. Притом, что Антон ревнивый до пизды.   Арсений фыркает, чувствуя себя настоящим идиотом.   Злость и разочарование глушат потребности тела. Забив на дрочку, он спешно домывается и лезет в шкаф под раковиной. Нужная упаковка лежит в углу, за запасами туалетной бумаги. Арсений изучает инструкцию и включает горячую воду: у него нет ни сил, ни желания идти на кухню и кипятить ебучую чашу, так что остается надеяться, что минимальной термообработки хватит, чтобы не подцепить какую-нибудь фигню. На всякий случай он щедро заливает её жидким мылом и оставляет на пару минут. На этом его полномочия всё.   Он моет руки и, надавив на силиконовые стенки, вводит чашу внутрь, причем не с первого раза. Ощущения весьма сомнительные и непривычные. Арсений шагает от раковины к унитазу и обратно, пытаясь смириться с новой реальностью. Его никогда не волновали гендерные стереотипы: альфа так альфа, омега так омега, — но, боже, прямо сейчас очень хочется стать нейтральной бетой. К черту это всё.   Одежда неприятно тянет влажную кожу. Приходится попыхтеть: он слишком взбешен, чтобы вытираться как следует. Соблазн не надевать трусы, которые Антон выбирал с такой, блядь, любовью, довольно велик, однако гигиена важнее. Арсений приводит себя в порядок и агрессивной тучей выплывает в коридор. В груди теплится надежда, что в квартире никого больше нет, хотя это маловероятно: Антон слишком ответственный.   Из спальни раздается возня, и Арсений идет на звук. Антон, увидев его, замирает на секунду, затем возвращается к своему странному занятию.   — С легким паром.   — Что ты делаешь?   — Я просто подумал… — он пожимает плечами. — Тебе должно быть удобно.   Арсений окидывает взглядом кучу подушек, сложенных по периметру кровати. Если он испачкает те, которые Антон притащил с дивана, мама не скажет ему спасибо.   — В холодильнике есть еда, я проверил. Но на всякий случай, — Антон кивает на тумбу, где лежат два банана и упаковка печенья. — Бутылка с водой на полу. И… — он вздыхает, поймав ответный взгляд. — Прости, ладно? За те слова. Я не имел в виду…   От заботы Арсений сдувается, словно проколотая шина. Неумение подолгу злиться на Антона превращает его в размазню, но в этом ничего нового.   — Всё нормально.   — Точно? — губы поднимаются в улыбке. Антон протягивает ему мизинец. — Мир?   — Тебе что, пять лет?   — Не манди, это наша фишка.   Арсений закатывает глаза и, сдавшись, хватает его за палец. Прикосновение детское, абсолютно невинное, но от контакта кожа к коже по телу ползут мурашки. Он безнадежен.   Антон скользит взглядом по лицу, замирает на губах и мельком облизывает свои. Это… выглядит странно. Волнительно. Однако момент рушится, когда он отпускает руку Арсения и, почесав затылок, сваливает в коридор.   — Выпей обезбол, ладно? — раздается со стороны гостиной. — Я щас.   Арсений находит таблетки на тумбе — между бананами и печеньем — и выпивает одну, надеясь, что боль в животе скоро пройдет. Жара почти нет, да и член не ноет с такой силой, будто вот-вот отвалится, поэтому всё не так плохо. В их классе уже есть омеги, и, если верить их опыту, в большинстве случаев первая течка проходит намного хуже.   Антон возвращается с двумя пледами и укладывает их полукругом на кровать. Кивает сам себе: — Так-то лучше.   Арсений наблюдает за ним, выгнув бровь.   — Блин… Чего-то всё равно не хватает, да? — тот задумчиво кусает нижнюю губу. — О, я понял.   Кудрявым вихрем он проносится к шкафу и, порывшись среди вешалок, достает свой свитер, который Арсений забывает вернуть уже несколько месяцев. Ладно, пиздеж, не забывает.   Антон утыкается в него носом. Хмурится, явно недовольный результатом, однако всё равно кидает свитер возле подушек и, метнувшись в коридор, приносит свой шарф. Снова нюхает, снова кивает и кладет шарф на кровать.   — Шаст, — осторожно зовет Арсений, потому что тот выглядит так, будто абсолютно не понимает, что происходит. — Что ты делаешь?   — Добавляю, э-э… уюта?   — Своими вещами?   Обычно у Антона краснеют только кончики ушей, но теперь румянец наползает даже на скулы.   — Перебор?   — Нет. — Арсений сминает в пальцах ткань домашних штанов, чувствуя себя слегка нервно. — Просто… ты, эм… строишь гнездо?   — Что, — спрашивает Антон без вопросительной интонации.   — Гнездо, — он указывает на кучу подушек и одеял.   — Я не знаю, как строить гнездо, — возражает Антон, явно не впечатленный его идеей. — Ну, в теории, конечно, знаю, но…   Он замолкает и снова смотрит на кровать, затем открывает рот, однако ничего не произносит.   — Видимо, не только в теории, — Арсений мягко фыркает.   Антон выглядит растерянным:   — Но я еще не презентован.   — Может, скоро будешь?   Они зеркально пожимают плечами. Пока ясно только одно: Антон станет или омегой, или альфой. У беты нет инстинктов к гнездованию.   — Как ты понял, что надо делать?   — Просто… почувствовал. Мне нужно позаботиться о тебе, — скулы становятся еще краснее. — Оно как будто в моих венах.   — О, да ты романтик.   — Заткнись.   Они оба смеются, позволяя странному напряжению исчезнуть — или хотя бы уменьшиться.   — Тебе лучше?   — Да, — Арсений широко зевает, прикрыв рот кулаком. Он чист, чаша защищает его от промоканий, живот почти не болит, а член даже не в состоянии эрекции: тело слишком измотано и нуждается в отдыхе. — Спать хочу.   — Мне остаться? — предлагает Антон, заставляя всё внутри сладко замереть.   — Если… ты не возражаешь.   — Конечно, — он за каким-то хуем пятится к двери. — Я тогда в гостиной посплю, да? Зови, если что-то понадобится.   — Что? Нет, — Арсений делает шаг к нему и цепляется рукой за собственный локоть, чтобы не коснуться Антона и не потащить его на буксире. — Я имею в виду… Полежишь со мной?   Антон переводит взгляд с него на кровать и обратно. — Ты зовешь меня в свое гнездо?   Давненько Арсений так не смущался, боже.   — Это слишком?   И он мог бы напомнить, что Антон — на секундочку — предлагал помощь в дрочке, однако по какой-то идиотской причине его собственное предложение кажется более интимным.   — Я не против, если ты не против.   Они даже не могут смотреть друг другу в глаза, что за пиздец. И это после того, как Антон заблевал их общий матрас, когда они остались с ночевкой у друзей, и после того, как Арсений отравился шавухой и всю дорогу подпердывал, словно выхлопная труба старых жигулей. У них было довольно много неловких моментов, но сейчас всё как-то… по-другому.   — Ща, только поссать схожу, — бубнит Антон, разрушая магию. Да и черт бы с ней.   Арсений неуклюже забирается на кровать, стараясь ничего не спихнуть, и ложится на спину. Он складывает руки на животе, будто покойник. Бесцельно пялится в потолок. Однако его внимание привлекает шарф Антона: от него пахнет одеколоном и совсем немного — потом, потому что сам Антон, опять же, не презентован. И всё же есть в этом что-то особенное. Арсений подносит шарф к лицу и, прикрыв глаза, делает глубокий вдох.   — Я, эм… — раздается возле двери. Да, блядь, разумеется, тайминг просто на десятку. — Ты не передумал?   — Не передумал, — бормочет Арсений, убирая шарф в сторону и подавляя желание на нем повеситься. — Залазь давай.   Антон кивает и, зажмурившись на секунду, как перед прыжком, подходит к кровати.     — Шаст?   Тот смотрит перепуганным оленем, сжав в руке край одеяла. Арсений дергает уголками губ:   — Надеюсь, ты не будешь храпеть.   — Ой, завали.

***

Когда Арсений открывает глаза, рядом никого нет. В комнате темно: он продрых до самого вечера и пропустил возвращение родителей. В памяти всплывают смутные картинки, чей-то голос, обещающий заглянуть завтра (значит, Антон уже ушел домой), и руки — явно мамины, — которые нежно гладят по голове. Днем он думал, что легко отделался, но это определенно не так. Ресницы становятся влажными, а горло душит подступающий всхлип. Мерзкое одиночество давит на грудь хуже сонного паралича, и всё, что он может, — пялиться в мутный потолок, позволяя слезам стекать на виски. Ему и без слез довольно мокро: чашу стоило поменять пару часов назад, штаны и простынь отвратительно липкие и холодные. Скорее всего, подскочила температура, потому что в комнате резко воняет потом. Запах Антона исчез: свитер изначально пах порошком, а на шарфе различимы лишь остатки одеколона. Арсений садится на кровати и прижимает колени к груди. Он знает, что всему виной гормоны, что Антон не ушел из его жизни раз и навсегда, а проблема с грязной постелью решается по щелчку пальцев, — но это не имеет значения для уезжающих мозгов. Как будто ему снова пять, а родителей нет дома (что неправда: их разговоры доносятся из гостиной), и он заперт в темноте собственной спальни, никчемный, напрудивший в штаны и никому не нужный. Раздается всхлип. Еще один. Отдаленной частью сознания Арсений понимает, что достаточно взять в руки телефон, чтобы написать Антону, или просто выйти в коридор на звук голосов, или вымыться в душе и надеть чистые трусы — и всё снова станет нормальным. Но он абсолютно бессилен. Плачет, как сопливый ребенок, хотя ему уже шестнадцать. Ему шестнадцать, и это первая течка, и он проснулся в опустевшем гнезде, мокрый, холодный и одинокий, и здесь нет утешающих запахов, и никто не придет, даже ждать этого стыдно, и… Дверь открывается почти бесшумно, но луч коридорного света ложится ярким пятном на кровать — совсем рядом с поджатыми ногами. На секунду хочется, чтобы этот свет прополз дальше, согрел босые пальцы и больше никогда не оставлял его в темноте. — Милый? — осторожно зовет мама. — Как ты? Я стучала, но… Её ласка вызывает еще один всхлип, и сколько бы Арсений ни пытался сжать челюсти, подавить жалобный вой не выходит. Он утыкается лбом в колени, позволяя плечам трястись от рыданий. — Ох, детка… — Пара секунд — и мамины пальцы нежно гладят по голове. — Тебе больно? Арсений едва находит силы, чтобы прохрипеть: — Нет. Я… — голос ломается, искаженный тихой истерикой, — я… испачкался. Прости. Он даже не знает, за что извиняется. Это течка, родители не станут ругать за грязные простыни, бога ради. Но от понимания не легче. — Ничего страшного, мы всё уберем. Не переживай. Мама нависает над ним, боясь, видимо, потревожить гнездо, но Арсений отчаянно в ней нуждается и потому, слепо нашарив ладонь у виска, тянет к себе. Стоит ей сесть на край кровати, как он тут же тычется носом в ключицу. Духи вперемешку со стиральным порошком перебивают всё остальное. Изо рта рвется скулеж. — Я знаю, знаю, — причитает мама и мягко поворачивает его за подбородок. — Вот, иди сюда, так будет лучше. Она дает запястье, и Арсений моментально трется носом о кожу, делает глубокий вдох — и да, мягкий омежий запах, запах его семьи, его мамы сразу успокаивает натянутые нервы. Они, конечно, и раньше друг друга чуяли, но еще никогда его обоняние не было таким чувствительным и острым. — Ого, — хрипит он удивленно. Мама смеется: — Как будто всю жизнь ходил с заложенным носом, да? Мягко сказано. Арсений знал, что презентованные альфы и омеги намного лучше разбирают эмоции в запахах других людей, но не думал, что настолько. Сейчас он отчетливо понимает, что пытается транслировать мама: всё хорошо, я рядом, ты в безопасности, с тобой всё в порядке, я тебя защищу. Взрослые часто делают так с детьми: прижимают младенцев к шее или протягивают запястье, если ребенок постарше, — дают прикоснуться к аромажелезам, чтобы утешить. Однако Арсений еще ни разу не ощущал всё с такой кристальной ясностью. — Тебе лучше? Он кивает, потираясь о её руку как щенок, и ему, скорее всего, будет стыдно, когда течка закончится, но сейчас очень даже хорошо. Пустота и одиночество исчезают, словно их и не было. — Эмоции — отстой. Мне не нравится. — Первая течка самая трудная, милый. Не переживай об этом, ладно? — она ждет, когда он слабо промычит в ответ, и продолжает: — Как думаешь, сможешь сходить в душ? А я пока поменяю постельное. Внезапно к глазам снова подкатывают слезы, и Арсений протестующе сжимает её запястье. — Не хочешь мыться? — внимательный взгляд скользит по его лицу. Он мотает головой: — Нет, просто… Здесь не останется запахов. — Не то чтобы вонь от пота и смазки — предел мечтаний, но стерильное ничего повергает в ужас. Конечно, на чистом белье найдутся химозные ноты порошка, но это не то же самое. — Я поменяю только простыни, хорошо? Подушки и одеяла не буду трогать. — Она улыбается уголками губ, увидев еще один кивок. — Давай включим свет. В ванной Арсений опять ощущает себя то ли сонным, то ли пьяным и вяло скользит руками по телу, забив на мочалку. А еще, не думая, использует папин гель и моет голову маминым шампунем. Не так он представлял первую течку. Разве его не должно штырить от желания плодиться и размножаться? Но член даже не стоит, о чем речь вообще. Хочется просто залезть к родителям на кровать, как в детстве, и уснуть с маминой ладонью на спине под звуки отцовского храпа. Когда Арсений возвращается в комнату, его уже ждут свежие простыни. Подушки и одеяла (кроме одного, которое испачкалось) лежат по периметру, как раньше. Шарф тоже тут. Арсений вроде и рад, что не придется спать на мокром, но, с другой стороны, ему не нравится, когда кто-то трогает гнездо — даже если это мама. Антон… Антон мог бы. Но его здесь нет. — Не хочешь поужинать? Он качает головой, забираясь на постель. Глаза сразу закрываются. — Хотя бы выпей воды, ладно? Ты весь пропотел. Арсений, приподнявшись на локте, послушно высасывает полбутылки за раз, затем снова откидывается на подушки и утыкается носом в шарф. Мама укрывает его почти до подбородка и ласково целует в лоб. — Отдыхай. Мы с папой рядом.

***

Наверное, он спит всего пару часов, потому что за окном до сих пор темно, а из гостиной раздается бормотание телевизора. Пальцы шарят по тумбе в поисках телефона. Яркость слепит, и Арсений щурится, разглядывая «22:04» в верхней части экрана. В шторке уведомлений несколько смс от Антона, но ему слишком паршиво, чтобы снять блокировку и прочитать текст. Температура противно ползет по животу и копится жаром в подмышках, всё тело ломит, однако в штанах сухо — спасибо и на том. Под веками тоже сухо, и это ощущение трудно назвать приятным; в уголках глаз корки, а язык будто приклеился к небу. Арсений лезет рукой под кровать. Найдя бутылку, он жадно допивает остатки воды, и та с громким бульканьем падает в пустой желудок. Его начинает тошнить — то ли из-за голода, то ли из-за спешки, — и картинка вновь расплывается. — Мам, — еле слышно зовет Арсений, не в силах встать и поползти на кухню. Приходится прочистить горло и повторить уже громче: — Мам! Она появляется секунд через пять, словно всё это время дежурила на диване. — Тошнит, — жалуется он ноющим голосом, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — И температура. — Сейчас принесу лекарство. Мама уходит, но вскоре возвращается с какой-то мутной жидкостью. Кружка прохладная, так что это вряд ли «Терафлю», да и на вкус довольно мерзко. Арсений морщится, но послушно выпивает до дна. Он игнорирует тазик, который теперь стоит возле тумбы, и застенчиво просит: — Побудешь со мной? — Конечно. Мама немного сдвигает подушки, сохраняя границы гнезда. Он тут же ползет по кровати, чтобы лечь головой на её колени. — Как ты, детка? Арсений чувствует дрожь в губах, понимая, что ответ будет плаксивым и капризным, но ничего не может с собой поделать. — Плохо. Хочу, чтобы течка закончилась. — Он шмыгает носом и плотнее зарывается в мамины ноги, пока она гладит его по волосам. — Где Антон? Последний вопрос срывается с языка помимо воли, однако мама, судя по всему, не удивлена. — Он зайдет завтра после школы. — Почему не сейчас? Она мягко смеется: — Потому что ему нужно сделать уроки и поспать? И потому что твой отец сойдет с ума, если Антон останется у нас на ночь. Арсений не успевает ничего ответить: в дверь коротко стучат. — Ну как ты тут? — спрашивает папа, неловко застыв в проходе. — Совсем разболелся? — Он не болеет — у него течка, — мама беззлобно фыркает. — Называй вещи своими именами. Папе труднее справляться со всем этим — чувствами, эмоциями, деликатными разговорами, — и он всегда морщится так, словно разжевал целый лимон. Арсений давно привык, но мама не дает ему спуску, а то «совсем заржавеет». — Да, да, — ворчит папа, сделав пару шагов и упираясь рукой в матрас, чтобы сесть. — Сергей. Он закатывает глаза и спрашивает, обращаясь к Арсению: — Ты не против? Тот лишь качает головой и сам освобождает место. Как только папа опускается на кровать, Арсений переползает поближе к нему и упирается виском в ногу. Тяжелая ладонь опускается на затылок, моментально согревая и успокаивая. — Я в порядке, — сипит он еле слышно, будто не наматывал сопли на кулак пару минут назад. Папа, оставаясь полным профаном в словах, молча протягивает запястье, и Арсений благодарно тычется в него носом. Когда мама снова принимается гладить волосы, становится вообще хорошо. — О чем болтали? Лень ворочать языком, к тому же лекарство начало действовать и изнуренным мышцам теперь попроще. От этого клонит в сон. — Об Антоне, — отвечает мама. — Он завтра придет в гости. Папа фыркает: — Ага, кто его сюда пустит. — Не начинай. — Тебе не терпится стать бабушкой? Арсений не видит, но почти уверен, что мама закатывает глаза. — Мальчик еще даже не презентован, уймись. — А если у него начнется гон? — Переночуем в отеле, — произносит она спокойно, но твердо, явно готовая к спору. Папа возмущенно пыхтит: — Еще чего! Они слишком мелкие для таких дел. — И когда, по-твоему, им можно заниматься сексом? Арсений порывается возмущенно булькнуть, что он, вообще-то, тоже здесь и прекрасно всё слышит, но дремота слишком сильна. — Сразу после моих похорон. Голоса становятся агрессивнее и громче: — О, ради бога! Им шестнадцать, и даже по закону… — Да плевать я хотел на закон. Запахи горчат от злости, и Арсений жалобно скулит, вновь утратив чувство безопасности. — Ты пугаешь его. — Опять я виноват, да? Что, если эти жуткие запахи впитаются в простыни и подушки? И отравят собой всё гнездо? Арсений еще раз скулит, пытаясь выразить отчаяние, и чует в воздухе кислые ноты своего страха. — Всё, всё, милый, прости нас, — ласково зовет мама, поглаживая его затылок. Папа подставляет запястье — Арсений даже не заметил, когда успел отвернуться и зарыться лицом в кровать, — и теперь оно пахнет как раньше: родительской опорой и защитой, домом, теплом. Он вздыхает, устав от перепада эмоций, так и не найдя сил, чтоб отозваться как нормальный человек — словами через рот, а не мычащим горлом. — Поспишь? — Мгм. Папины руки подтягивают обратно к изголовью, мамины губы согревают лоб, и голоса, наконец, исчезают. Арсений лишь чувствует, как секунду или минуту спустя его укрывают почти до носа — на этот раз пледом из спальни родителей. Он кутается в мягкую ткань и, вконец измотавшись, засыпает без задних ног.

***

— Арсюх. Судя по свету в комнате, уже наступило утро. — Проснулся? — папа осторожно сжимает его плечо, ловя замутненный взгляд. — Я ненадолго, а то на работу опаздываю. Сегодня придет твой друг… Значит, мама победила. Слава богу, не надо ныкаться от соседей. — …и, в общем, я тут принес тебе кое-что. Арсений пару раз моргает, думая, не снится ли ему бредовый сон, но нет: на тумбе и вправду появляется перцовый баллончик. — Чт… Серьезно? — Абсолютно. И где только взял? У них дома никогда не было перцовых баллончиков. Порой отцы в своем желании защитить не то что перегибают палку — они ломают её в десяти местах и швыряют в погребальный костер, а после рассеивают пепел с самой высокой горы Йотунхейма. — Если он к тебе полезет… — папа позволяет окончанию повиснуть в воздухе (пожалуйста спасибо) и щурится, словно это должно что-то значить. — Ну, ты понял. Арсений на всякий случай кивает. Он, как говорится, не в ресурсе, чтобы столкнуться с таким количеством бреда с утра пораньше. Если б они жили в частном доме, папа с вероятностью в сто процентов построил бы бункер на заднем дворе и закупился шапочками из фольги. — Ладно, всё, я побежал, а ты давай выздоравливай. Он вытягивает обе руки, чтобы потереть шею Арсения запястьями. — Может, ты просто пописаешь на меня, да и дело с концом? Папа фыркает: — Не дерзи. И звони если что, ладно? Я тут же приеду и оторву ему голову. Арсений тактично не напоминает, что Антон еще не презентован и вряд ли поймет посыл, который тот оставил. Что-то вроде тронешь его — я тебя придушу, но, опять же, для Антона это просто семейная маркировка запахом, может, слегка агрессивная, однако не передающая пятьдесят оттенков родительской паранойи. — Договорились? Хмыкнуть бы а-ля «не переживай, я ему не нужен», но Арсений не хочет никого нагружать своей любовной драмой. Да и они не в тех отношениях, чтобы обсуждать такие вещи. У папы, скорее всего, случится разрыв аневризмы, или он просто уйдет за хлебом и не вернется. Поэтому Арсений кивает: — Договорились. — Молодец. Ну всё, спи, не буду мешать. И он грузно шагает в коридор, начиная издавать странные отцовские звуки — то ли ртом, то ли носом, то ли всем телом сразу, — и Арсений закатывает глаза, потому что спать под них невозможно. Однако вскоре папа действительно уходит на работу, и он опять вырубается. Чувствует сквозь дремоту, как мама целует в лоб, затем закрывает дверь на ключ, оставляя его одного. Жаль, конечно, что ему уже шестнадцать и никто не даст родителям отгул — как и не дают конфеты на Новый год, что настоящее кощунство и эйджизм. Спустя пару часов он просыпается сам: организм задолбался лежать в бессознанке и теперь настойчиво требует пищи. Однако плаксивое состояние никуда не делось, и Арсений, уныло пыхтя, съедает бананы, оставленные на тумбе, и выпивает немного воды. Ему слишком грустно, чтобы идти на кухню и копаться в холодильнике. Но встать всё же надо: пора поменять чашу и смыть с себя ночной пот. Он возвращается в гнездо опрятным, свежим и чистым, как завещал Слава Комиссаренко. На душе всё равно скребут кошки, и Арсений зарывается лицом в родительское покрывало, бросив взгляд на бесполезный шарф. Запах семьи — это хорошо. Спокойно, безопасно… и недостаточно. Скорбь о потере того, чего не было, — настоящий пиздец, и он заебался чувствовать столько дерьма вторые сутки подряд. Лень доставать телефон. Лень включать ноутбук. Читать книгу, объедаться чипсами, играть в видеоигры — нет, всё не то. Он балансирует между тоской и раздражением, не зная, чем себя занять. Хочется тупо смотреть в окно, пока камера вращается по комнате, а имейлы для Элис висят без ответа. Ему так паршиво, словно Эдвард не просто съебался, но еще и засосал Джейкоба, и они оба свалили в закат, забив на главную Сьюху фильма. Слезы копятся под веками, и это тоже чертовски надоело. Ничего ужасного не случилось, сколько можно страдать? Лучше бы тянуло на секс, честное слово. Внезапно в двери поворачивается ключ. Он бросает беглый взгляд на часы, хоть и заранее знает, что еще слишком рано. Десять двадцать. — Арс? — раздается из прихожей. Какого черта? Арсений, путаясь в покрывале, кое-как сползает с кровати, когда на пороге спальни появляется Антон. — Шаст? Ты почему не в школе? Тот нагло улыбается и пожимает плечами: — Свалил с уроков. — Окей… А откуда у тебя ключи? Не то чтобы они не хотели обменяться запасными ключами примерно сто тысяч лет назад, но это дома их родителей, так что… — Виделся утром с твоей мамой. Наверное, Арсений сейчас напоминает бабку из мема «wat?». Антон потешается над его всратым видом и объясняет: — Мы списались с ней перед школой. Она подвезла меня и дала ключ на случай, если тебе будет плохо. Кстати, — он внезапно смущается и трет затылок, — у нас с ней был очень, э-э, странный разговор. — То есть? — Она попросила не делать глупостей и всунула мне пачку презиков. — Что. — Да я сам охуел, — фыркает Антон, снимая, наконец, куртку. «Это ты еще перцовый баллончик не видел», — думает Арсений, чувствуя, как к горлу подступает истеричный смешок. — Ты как? Вчера еле живой был, когда я уходил, — Антон явно старается шутить, однако в голосе всё равно слышится беспокойство, а кончики ушей краснеют. — Нормально. Еще пять минут назад ловил МакКонахи, но сейчас полегчало. — Не благодари. — Иди на хуй. Антон задиристо улыбается: — Не груби своему спасителю. И вообще… — он широко раскрывает руки, — обниматься будем, нет? Арсений закатывает глаза, но всё равно подается вперед и вдыхает запах в изгибе шеи. Одеколон и сигареты — отвратительное сочетание. Он досадно стонет: — Ты не пахнешь собой. Антон переплетает пальцы за его спиной и смеется в висок: — Арс, я еще не презентован. Я вообще ничем не пахну. Ну, как бы да, но нет. — Я не пущу тебя в гнездо, а то провоняешь всё сигаретами. Мелькает запоздалая мысль, что, возможно, Антону его гнездо и так на хуй не упало. Тот молчит пару секунд, продолжая баюкать Арсения в объятиях, затем спрашивает: — А если я схожу в душ? Всё внутри восхищенно скулит и машет невидимым хвостом. Ну какая же нищенка, господи. — Годится. — Только у меня шмоток нет. — Я дам свои. — Договорились. Слушай, эм… — Антон явно смущается, стараясь подобрать слова. — Почему от тебя так сильно пахнет дядь Сережей? Арсений стонет, неготовый жить эту жизнь.

***

— Я шмотки пока там кинул, ладно? Вечером переоденусь. Не было нужды выделять целый комплект, но, с другой стороны, Антон терся своими джинсами о сидушки автобуса, а в гнезде должно быть чисто и уютно. Поэтому Арсений расщедрился не только на трусы, но и на домашние штаны с футболкой. Видеть свои вещи на нем… приятно. Арсений старается не глазеть, но, судя по ухмылке, его попытки не особо успешны. Он фыркает а-ля «не понимаю, о чем ты, мне вообще плевать» и юркает в ванную, чтобы остудить горячие щеки. В отражении зеркала виднеется груда тряпья. Несколько секунд Арсений пялится на одежду Антона. Одежда пялится на него в ответ. Голос совести молчит, убаюканный тем фактом, что любое безумие можно спихнуть на течку. Вчера Антон сам пожертвовал свой шарф, верно? Но запах почти пропал, а вот футболка наверняка еще теплая. Окей, даже в мыслях это звучит крипово, и Арсений морщится, стараясь ни о чем больше не думать. Он тянет руку, ведомый гормональной ебанцой, и касается так осторожно, словно хлопок может его укусить, — однако спустя пару секунд сдается и прижимает футболку к лицу. Она действительно пахнет Антоном. Не феромонами альфы или омеги, не сигаретами или одеколоном (ну, не только ими) — просто Антоном. Это успокаивает. Арсений сдается во второй раз, когда раздевается по пояс, чтобы тут же влезть в чужие шмотки. Он жалок, но ему плевать. Или нет. Потому что, стоит вернуться в спальню и поймать на себе удивленный взгляд, Арсений бурчит: — Что? Антон поднимает руки на манер белого флага: — Э-э, ничего? Тебе идет. В однотонной футболке с треугольным вырезом нет ничего особенного, но он принимает неуклюжий комплимент, боясь умереть от смущения. — Тебе тоже. Ага, уно реверс кард. Кончики Антоновых ушей краснеют, а сам он начинает суетиться возле кровати, на которую до сих пор не рискнул залезть. — Я подумал, может, сериал посмотрим? Если ты нормально себя чувствуешь. Или мультики? Или хочешь поспать? Я могу завести будильник, чтобы… Его прерывает громкое урчание живота, и Антон, выгнув бровь, превращается из тревожного сырка в сырок осуждающий: — Ты ничего не ел? — Ел, — протестует Арсений. — Те бананы, которые ты вчера принес. — И это вся еда за два дня? Он пожимает плечами: — Я не хочу идти на кухню, — или вообще куда-либо за пределы гнезда. Тяжело вздохнув, Антон подталкивает его к кровати и впихивает в руки свой ноутбук: — На, найди что-нибудь, пароль ты знаешь. А я пока сделаю бутеры, ладно? Он исчезает в коридоре, и Арсений порывается закатить глаза, но на самом деле такая забота очень греет. Хоть и не должна, потому что они вкладывают в нее совершенно разный смысл. Ладно, к черту грусть. Для пиздостраданий будет время, когда Антон уйдет, а сейчас он здесь — шуршит пакетами и что-то намывает в раковине. Пальцы скользят по клавиатуре и на автомате вводят пароль; значок загрузки сменяется рабочим столом с принцессой Пупыркой. Антон смешон. Бога ради, это даже не его любимый персонаж. Это любимый персонаж Арсения. Он замирает — не трепетно и смятенно, а с таким видом, будто в лицо прилетел кирпич. Окей, вдох-выдох. Не стоит принимать желаемое за действительное. Арсений, шутки ради, мог бы включить Финна и Джейка, но его смех больше похож на подступающую истерику, лучше не рисковать. К тому же они еще не досмотрели четвертый сезон «Очень странных дел». Премьера была полгода назад, но им каким-то чудом удалось избежать всех важных спойлеров. Пожалуй, хватит тянуть кота за тестикулы: пора разобраться с этим, и плевать, что концовка третьего сезона буквально уничтожила их к хренам собачьим. Надо резко сорвать как пластырь. Он бегло читает описание серий, боясь выхватить лишние подробности, и находит нужный эпизод. Название «Дорогой Билли» не предвещает ничего хорошего, и узлы в животе затягиваются с новой силой. — Воду, чай, сок? — кричит Антон из кухни. — Сок, — хрипло отзывается Арсений, пока под веками проносится сцена из Старкорта. Чертовы гормоны делают его слишком чувствительным. В коридоре раздаются шаги, и он быстро моргает, запрещая глазам потеть. — Завтрак подан, ваше величество. — Рядом падает маленький пакетик сока, а Антон, потянувшийся к тумбе, чтобы поставить на нее тарелку, замирает. — Э-э… Арсений фыркает и запихивает перцовый баллончик в выдвижной ящик. — Поверь, ты не хочешь знать. — Нет уж, хочу. Он закатывает глаза, попутно двигаясь на кровати, чтобы освободить место рядом. — Ну, мои родители уверены, что раз у меня течка, значит, мы обязательно потрахаемся, и плевать, что ты мой друг и не хочешь меня в этом смысле. — Антон, вдавивший колено в матрас, застывает, растерянно выгнув бровь. Арсений спешно продолжает, стараясь забить эфир: — Только мама хотя бы нормально ко всему относится, а у отца совсем крышу рвет. Даже то, что ты еще не презентован, не помогает. Он обещал оторвать тебе голову, если ты посягнешь на мою честь, бла-бла-бла, припер с утра баллончик, и я, блядь, понятия не имею, откуда он его взял, а еще он пометил меня запахом, хоть это и бессмысленно, ну и короче… ты понял. Антон, дослушав тираду, тихо фыркает: — Дядь Сережа перегнул. — Знаю. — Хотя его можно понять. — Чего? Тот пожимает плечами: — Будь у меня сын-омега, я бы, наверное, так же параноил. — О боже, — Арсений снова закатывает глаза, — это абсолютно ужасное и стереотипное дерьмо, возьми его обратно. — Э-э, нет, — Антон смеется, ловко увернувшись от тычка в плечо. — Я повешу амбарный замок на дверь, пока сыну не стукнет восемнадцать. Так что лучше тебе быть рядом, чтоб не дать мне свихнуться. — Если ты будешь вести себя как придурок, я тебя отпизжу. — Договорились. К щекам приливает жар, когда Арсений осознает, насколько двусмысленным и сентиментальным получился их разговор. Антон имел в виду дружбу, пронесенную сквозь года, а не общего ребенка, бога ради. Хватит развивать СПГС на пустом месте. — Что смотрим? Да, верно. Еда, сериалы, тусовка без лишних заморочек. Антон, не став ждать ответа, ведет по тачпаду, чтобы потухший экран ожил, и довольно мычит. Арсений жмет на пробел. Пока кадры сменяют друг друга, они молча едят бутерброды, а потом, убрав тарелку на тумбу, ложатся поудобнее. То есть почти в обнимку. Ладно, нет, это пиздеж: они просто притираются плечами и бедрами, оставив ноутбук на животе Арсения. — Спасибо, что спас от голодной смерти. — Помни об этом, когда крошки вопьются тебе в бок. — Фу, мерзость. — Ага. Серия становится мрачнее. Напряжение нарастает, словно прошлого сезона было недостаточно, и Арсений, памятуя о названии, нервно кусает губу. Макс — его второй любимый персонаж (сразу после Билли и не считая Дастина, потому что Дастин слишком классный и вообще вне рейтинга), а тенденция сценаристов убивать тех, кто ему нравится, еще ни разу не сбоила. Тони Старк. Локи. Дин Винчестер. И, опять же, Билли. Лучше бы им оставить Максин Мэйфилд в покое, иначе он за себя не ручается. — Может, включим что-нибудь повеселее? — спрашивает Антон, отвлекая от картинки на экране. — А то ты пыхтишь, как злобный ёж. Арсений громко фыркает, и сбоку раздается смешок: — Точно ёж. Когда Макс, сидя у могилы, читает письмо, кожа покрывается мурашками. Появление Билли, который винит её в своей смерти, наносит точечные удары по самоконтролю. В горле застревает ком. Массовая гибель нервных клеток — определенно не лучший выбор во время течки, но Арсений не слабак, он досмотрит этот пиздец до конца. Векна поднимает когтистую лапу, Кейт Буш поет Running Up That Hill, а Арсений вцепляется в Антона. Тот если и замечает (ага, попробуй не заметить, когда пальцы побелели от напряжения), виду всё равно не подает. Пока Макс бежит из последних сил, Арсений стачивает зубы до самых десен, крутя в голове заевшее давай-давай-давай, не дыша и не моргая, чувствуя себя натянутой струной. Стоит на экране появиться титрам, он позорно и очень палевно шмыгает. — Эй, — Антон мягко накрывает его ладонь. — Я не… — Блядь, только всхлипов не хватало, спасибо. — Это из-за течки. — Я знаю, — спокойно отвечает Антон, убирая ноутбук куда-то за спину. — Иди сюда. Он позволяет Арсению податься ближе и вжаться мокрым носом в шею. Руки надежно прячут в кокон объятий: одна зарывается в волосы на затылке, а другая гладит по спине. — Это гормоны. — Я понимаю. — Антон тактично молчит о том, что в конце третьего сезона Арсений точно так же потел глазами. — Ничего страшного. Несколько минут они лежат в полной тишине, не считая шмыганья, которое, разумеется, никак не связано со слезами. Арсений, пытаясь побороть неловкость, сипит: — Ты отлично утешаешь омег. Не думал зарабатывать этим на жизнь? Антон фыркает и притягивает его к себе, хотя ближе уже некуда. Смущение нарастает, и мозг на полном автопилоте продолжает выдавать лютую чушь: — Нет, серьезно. Подумай об этом. Даже в универ идти не придется. — Может, ты и прав, — с фальшивой серьезностью отвечает Антон. — Есть же переворачиватели пингвинов, да? А я буду обнимателем омег. Арсений чувствует себя так, будто выкинул из окна всю мебель, а потом решил сыграть в «пол — это лава». Он хочет сказать: «Ты в курсе, что это похоже на эскорт?» Хочет сказать: «Я бы оформил персональные услуги». Сказать: «Давай ты будешь обнимать только меня?» Но, разумеется, Арсений молчит. Он старается отвлечься, делая глубокие вдохи, и в какой-то момент понимает, что это больше похоже на обнюхивание. Будь Антон… ну… будь он альфой — или омегой, — его феромоны смогли бы успокоить и передать нужные эмоции, но Антон по-прежнему не пахнет ничем, кроме себя самого. Из чистого упрямства Арсений ведет носом по коже, как новорожденный щенок, который пытается унюхать родителей. — Щекотно, — Антон извивается и плотнее сжимает его в руках, но затем внезапно шипит: — Ай, блядь! Они синхронно замирают. Арсений отклоняет голову, чтобы убедиться: он сдвинул край футболки и случайно надавил кончиком носа на аромажелезы. Они плохо развиты у бет и абсолютно не чувствительны у подростков, которые еще не презентованы. Антон пытается потрогать место, где плечо переходит в шею, и снова ойкает. — Больно? — Не знаю, — с энтузиазмом мазохиста он опять лезет рукой. Арсений шлепает его по пальцам, а потом — от греха подальше — закидывает вездесущую ладонь на свой бок. — Просто… странно. А че там? Они опухли? Покраснели? — Что? Нет, — взгляд скользит по гладкой коже, такой же бледной, как и всегда. — Не думаю, что они вообще должны опухать. — Ну твои же опухли. — Что? — попугаем повторяет Арсений, ощутив прилив беспокойства. — Когда я смотрел в зеркало, всё было нормально. — Да они… несильно, — коряво объясняет Антон, глядя на футболку, под которой скрыт нужный участок кожи. — Не видно, если не всматриваться. Ты их не трогал? — Нет. — Они вроде как… Ну, ты знаешь. Помогают во время секса. Их в кайф жмакать и всё такое. — Не верь всему, что показывают в порно. И что-то я не заметил, чтоб тебе было приятно пару минут назад. — Так я еще не презентован. — Видимо, скоро будешь. — Арсений не успевает спросить, какого результата хочет сам Антон, потому что тот мягко толкает его в плечо, заставляя лечь на спину. — Ты не против? Если, эм… если я их потрогаю, — румянец переползает с ушей на скулы. Умный человек сказал бы «да, конечно, мы можем даже раздеться, так будет удобнее», но сейчас айкью Арсения пробивает дно Марианской впадины, и он пучит глаза как дебил: — Зачем? — Чтобы проверить. А еще, ну… запах дядь Сережи очень раздражает. Я уже полдня хочу его стереть. — Ты здесь не больше двух часов. — Не манди. Арсений сглатывает и, избегая прямого взгляда, бормочет: — Ладно. Антон, лежащий рядом с ним, растерянно хмурится. — «Ладно» — не будешь мандеть, или «ладно»… — Или. — А… Хорошо. — С его лицом происходит что-то странное. Он ненадолго закрывает глаза, а после, открыв их, смотрит на Арсения и тихо повторяет: — Хорошо. Антон сдвигает край футболки, но ткань тут же отпрыгивает, возвращая воротник на место. — Ты не мог бы… — Да. — Арсений рискует заработать гипервентиляцию и умереть к чертовой матери. — Сейчас. Дрожащими пальцами он стягивает футболку и швыряет её на пол, вмиг чувствуя себя абсолютно голым — и плевать, что штаны всё еще на нем, плевать, что они с Антоном не единожды видели друг друга в трусах (спасибо общим раздевалкам, ночевкам и походам в аквапарк). Ему… нервно. Блядская течка с её тупыми гормонами. — Готов? — зачем-то спрашивает Антон, будто им снова по восемь лет и у Арсения во рту нитка, конец которой привязан к двери. — Да. Антон вытирает ладонь о бедро, а затем кладет её на плечо Арсения. Прикосновение мягкое и прохладное — кожа вмиг покрывается мурашками. Рука медленно ползет выше… и это вау. Арсений шумно вдыхает, грудь поднимается как барабан. — Че, больно? — Антон тут же замирает. — Арс? Блядский боже, больно, но по другой причине. — Нет, — он надеется, что голос звучит нормально, а не хрипло. — Продолжай. Пальцы осторожно пробегают по аромажелезе, запястья потирают шею. Жест инстинктивный, словно Антон не просто устраняет чужой запах, но и пытается заменить его своим. Что, конечно же, полный абсурд. Арсений, не выдержав напряженной тишины, спрашивает: — Ну так что, их прям видно? Тот пялится на его кожу как под гипнозом. — Немного. — Будто манту почесал? Антон фыркает и наконец-то отводит взгляд. Дышать становится чуть легче. — Типа того. Как ощущения? Он опять поглаживает пальцем чувствительную точку, и Арсений едва не откусывает себе язык. Но, продолжая стрелять в собственные колени, нагло врет: — Не знаю пока. — Кажется, запах стал сильнее. — Ты буквально давишь на мои аромажелезы. Конечно, он стал сильнее. — Да, но… на меня же вроде не должно действовать? Арсений замирает как мышь и так же тонко пищит: — А действует? Антон наклоняется ниже. Делает он это очень медленно, давая возможность остановить его в любой момент (конечно, никто этой возможностью не пользуется). От глубокого вдоха по шее бегут мурашки. — Бля, да, — слова отпечатываются прямо на коже. — Ты пахнешь… по-другому. Не как вчера. «Тебе нравится?» — горит на кончике языка, но мозг еще не отъехал в гормональные дали и с трудом, но всё же берет речь под контроль: — А в чем разница? — Запах стал отчетливей, — Антон притирается носом. — Я как будто могу различить больше оттенков. — Дело не во мне, — хрипит тот еле слышно, пялясь широко раскрытыми глазами в потолок, чтобы удержаться в адеквате. — Я думаю, у тебя скоро начнется гон. Или течка. Несколько секунд они оба молчат и не двигаются, затем Антон спрашивает: — Мне уйти? — Нет! — окей, можно отвечать не так истерично, спасибо, блядь, большое. — Оставайся, если хочешь. В смысле… я тебе доверяю. И это даже, ну, прикольно? — да, стрелять в колени явно мало, лучше сразу курткобейнуться. — Мы понятия не имеем, кем ты окажешься и как вообще это всё работает. Можно наблюдать друг за другом. Типа… эксперимент в домашних условиях. Господи, ну и пиздец. От такого позора даже мистер Проппер не отмоет. Когда Арсений собирается сказать, чтобы Антон не обращал внимания на его бред и что ему, возможно, нужна лоботомия, тот вдруг говорит: — Ты прав. …Что? — Я прав? — Ну да, — Антон продолжает бубнить куда-то в шею, и слава богу, иначе от контакта глаз Арсений воспламенился бы и умер. — В конце концов, сколько раз бывает первая течка? Шутка корявая, ответный смешок фальшивый. Арсений слишком занят, чтобы думать: он пытается выжить, пока лучший друг тире давнишняя любовь тепло и влажно дышит ему на кожу. — Кстати, а я пахну иначе? — Нет, — он прочищает горло, чтобы не звучать так палевно. — Только собой, как и вчера. — Хорошо. — Почему? Антон шевелится, устав, видимо, держать голову на локте, и придвигается ближе. — Я не чувствую никаких симптомов течки или гона, но, если это всё-таки случится, будет время, чтобы спокойно свалить. Тебе нечего бояться. Истерика уже машет ручкой, как Пеннивайз в зарослях камыша, и Арсений нервно смеется: — Моя задница течет как брандспойт, и за два дня я ни разу не дрочил. Если кому и нужно бояться, то тебе. …Окей. Окей, он сказал это. Пиздец. — В смысле… — Ага, да, попытайся выкрутиться, идиот. Жаль, в кровать не встроена кнопка катапультирования. — Я понимаю. И вчерашнее предложение в силе, если что. Дикое смущение сразу сменяется злостью: — Не терпится подложить меня под левого чувака? Антон тянется выше, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я не это имел в виду. И… прости, ладно? Я не собирался никого звать, просто… по дурости вчера ляпнул. Тупо получилось. Арсений сглатывает, не в силах скрыть волнение, и тихо просит: — Объясни. — Что? — Ты сказал, что не это имел в виду. Тогда о каком предложении речь? — О другом, — Антон снова ныряет к изгибу шеи и продолжает, перейдя на шепот: — Оно тоже вчерашнее, но… другое. Лежать так близко — слишком интимно, тем более в течку, и Арсений соображает в пару раз медленней, чем обычно. Он мысленно повторяет предыдущий день, не находя ничего особенного, кроме… О боже. О боже. Истеричное «ты правда собираешься мне подрочить?» так и просится с языка, но в итоге он лишь неловко охает. — Думаешь, это… — Арсений чуть не давится стоном, когда Антон прижимается носом и ощутимо ведет вверх-вниз, — хорошая идея? — Ага. Тебе ведь нужно? Куда больше ему нужен сам Антон, однако нельзя иметь всё и сразу. — Да, но я не хочу навязываться. — Потому что он безнадежный профан, который проебывает все шансы, подаренные вселенной. Антон смеется: — Ты не навязываешься. Я просто… протяну руку помощи. Это нормально. Многие друзья так делают. «Ты уверен?» остается неозвученным: Арсений чувствует влажный язык на своей коже и, не сдержавшись, выгибается дугой. — Перебор? — хрипло спрашивает Антон, вызывая табун мурашек. Это всё, это просто пиздец. Любая борьба здравомыслия и гормонов моментально посылается на хуй, ибо нервы не железные и на сегодня с них уже достаточно. — Сделай так еще раз. Язык снова скользит по шее, давит на аромажелезу — и Арсений почти всхлипывает, ощутив острый укол возбуждения. — Арс? — Еще. Антон начинает активно его вылизывать, и заглушить стоны уже невозможно: голова кружится от близости и тепла, от желания, чтобы это прекратилось и одновременно не заканчивалось. Арсения выгибает на кровати. Чужая рука давит ему на плечо, мешая извиваться, пальцы на голой коже гонят электричество по всему телу. — Антон, — хрипит он беспомощно, сам не понимая, чего просит, и обнажает шею еще сильнее — как покорная омега, признающая главенство альфы. Вот только Антон еще не альфа, но инстинктам Арсения на это явно поебать. — Что мне сделать? — Прикоснись ко мне? — получается максимально жалко, и ему почти стыдно за свой скулеж. Но если позориться, то до конца: — Пожалуйста, иначе я свихнусь. Справедливости ради, Антон и так к нему прикасается: мягко кусает и ласкает языком, превратив аромажелезу в сплошную эрогенную зону, — но этого мало. — Где? — Где захочешь. Антон обжигает губами ключицы и ямочку между ними, трется, словно кот, — или словно пытается отметить Арсения своим запахом, будто они пара. Воздуха не хватает, в горле пересохло, а пальцы до побелевших костяшек сминают простыни, лишь бы не впиться в чужие руки, не притянуть к себе. Кажется, стоит тронуть Антона — и всё тут же полетит к чертям. — Ты теперь пахнешь еще сильнее, — шепчет тот, скользя сухими поцелуями по груди. — Я намного лучше тебя чую. — Это… хорошо? — сипит Арсений не своим голосом. — Да, — он прижимается носом к коже и делает глубокий вдох, — да, очень. Арсений принюхивается, но Антон по-прежнему не в течке и не в гоне, пахнет только собой. Значит, он пока в адеквате. Развивать эту мысль опасно: кроличья нора надежды слишком глубока, а разбиваться о реальность всегда больно. Однако мозги отключаются, когда Антон согревает губами сосок и мягко дразнит его кончиком языка. — Блядь, — Арсений, не выдержав, всё же зарывается пальцами в кудри. — Нравится? — Боже, да. Антон лижет короткими мазками, переключаясь с одного соска на другой, и Арсений выгибается, пытаясь продлить контакт. Сколько раз он представлял подобное — не сосчитать, но теперь всё происходит по-настоящему. И это намного лучше фантазий. Даже тех, где они с мастерством порно-актеров трахались в самых странных позах по сто часов подряд. Арсений прикусывает щеку изнутри, чтобы не сознаться во всём, не сказать «я думал о тебе», «я хотел этого», «я люблю тебя» — надрывно, истошно, как в сериалах по России-1. Однако фасад дает трещину, когда Антон тянется к другому плечу. К месту, где обычно омеги носят метку. Арсений почти уверен, что его брачная железа фонит феромонами, которые умоляют о спаривании, посылают сигнал о доверии и желании связать себя с партнером. — Антон, — он скулит, откидывая голову, подставляя шею под зубы. Тот задушенно хрипит, словно пробежал километр: — Арс, можно я… — Да. — Да, блядь, пожалуйста! — Всё, что захочешь, я тебе доверяю. То, что его мозг способен выдавать целые предложения — настоящее чудо. Антон лижет брачную железу и стонет, будто ему так же приятно, как и Арсению. Что, разумеется, неправда. Он еще не презентован, а на ощупь это просто уплотнение под кожей, так что… — Бля, хочу тебя укусить. Теперь стонет уже Арсений, потому что, какими бы ни были реальные причины, он выбирает мир фантазий, где его чувства взаимны. — Укуси. — Арс… — опасливо тянет Антон. Нет, неа, Арсений еще не готов вернуться. — Не парься, ничего не будет. — У тебя течка. — Зато у тебя — нет. Ты не сможешь оставить метку. Видимо, этого аргумента достаточно, чтобы Антон подался вперед и подцепил железу зубами — мягко, едва удерживая. Непонятно, что им движет — скорая презентация или банальный интерес, — но Арсений едва может себя контролировать и до осознания происходящего пиздеца ему далеко. Позже подумает о чужих мотивах: потребность кончить такая яркая, что затмевает всё остальное. Антон, повозившись, в итоге ложится на него сверху. Ноги сами раздвигаются (разумеется, в целях удобства), а ладони жадно гладят по спине, сминая футболку, но не рискуя коснуться голой кожи. Арсений почти всхлипывает, ощутив чужой стояк. — Антон, — снова жалобно и просяще, потому что ему необходимо взять от этого момента всё. Тот напоследок чуть сильнее сводит зубы — пара болезненных, но сладких секунд, — и зализывает чувствительное место. Его губы скользят по шее, втягивают кожу под кадыком, поднимаются выше, к подбородку. — Пожалуйста, — умоляет Арсений, пока в уголках глаз копятся слезы. Хочется плакать и скулить, извиваться, тереться об Антона, лишь бы это никогда не прекращалось. Кончик чужого носа упирается в щеку. Антон замирает, выдыхая теплый воздух и почти касаясь уголка рта. Сердце хреначит так мощно и быстро, что кровать под ними должна ходить ходуном. — Арс?.. — Пожалуйста. Антон целует его. Просто подается вперед и целует — соединяет их губы, прихватывает нижнюю и слегка давит большим пальцем на подбородок. Арсений послушно открывает рот, позволяя чужому языку тут же проникнуть внутрь. Он стонет, поднимая бедра, потираясь о внушительный стояк, потому что эта нереальность прекрасна, но его терпение на исходе. Антон толкается бедрами в ответ. Поцелуи жалят — горячие, мокрые, лихорадочные, — пальцы зарываются в кудри и давят на лопатки, притягивая ближе, а смазки становится так много, что чаша уже не спасает. Творящийся пиздец нельзя запихнуть в рамки дружбы, но об этом Арсений подумает потом. Сейчас важно другое. Например, как Антон снова и снова проезжается по члену вздыбленной ширинкой, как они делят влагу языков, как стоны застревают в горле, а глаза закатываются от удовольствия. Тугая спираль возбуждения дает о себе знать: Арсению хватает еще трех толчков, чтобы кончить с позорной быстротой. Антон, пару раз дернув бедрами, кончает следом. Они запыханно дышат через рот, пытаясь прийти в себя. Прижимаются потными лбами. Сперма неприятно холодит трусы; скоро она начнет стягивать кожу, поэтому Арсений — это не бегство, ладно? у него важная причина, — сипит: — Я, наверное, в душ. Антон скатывается с него и кивает: — Да, давай. Ноги ватные и ни хуя не гнутся, пальцы дрожат, а в голове пустота. Однако Арсений кое-как заставляет себя проковылять в ванную. Он моется, стараясь ни о чем не думать: просто чеканит в мыслях каждый шаг — технично, коротко и по делу. Только вот сменной одежды нет, она вся в спальне. Блядство. Арсений вытирает запотевшее зеркало и пялится в отражение. Внешне ничего не изменилось, но внутри… внутри настоящий пиздец. Что будет дальше? Как вообще смотреть Антону в глаза? Он обо всём догадался или… Да нет, тут не заметил бы только слепой. Кожа, влажная от воды, покрывается мурашками. Арсений завязывает на бедрах полотенце и возвращается в спальню, игнорируя желание сигануть в окно. Антон ничего не говорит. Они молча меняются местами; в душе снова шумит вода. Влезть в чистую одежду, ежась от холода и нервной дрожи, — задача не из простых. Тем более когда нужная футболка осталась в ванной, и теперь все его вещи пахнут… ну, им самим. Зато запах Антона есть на простынях и подушках, и Арсений спешит упасть на живот и зарыться в них носом. Он понятия не имеет, что будет дальше, вопросы гудят в голове как пчелиный улей, но гнездо помогает хотя бы немного успокоиться. Арсений трется лицом о постель, повинуясь инстинктам, иначе его кукуха уедет в дальние дали еще до возвращения Антона. Боже, это не должно быть прям плохо, да? Они дружат уже сколько, лет девять? С тех пор, как были мелкими пиздюками в начальной школе. Такое не может развалиться по щелчку пальцев. Но сердце всё равно трепещет, гоняя кровь с удвоенной силой и заставляя живот противно ныть. Когда звуки воды стихают, Арсений, подавляя порыв свернуться в позу эмбриона, переворачивается на спину. Ерзает, не зная, куда деть руки, упирается лопатками в изголовье и натягивает плед почти до подбородка. Антон появляется на пороге в своих же футболке и трусах и неловко переносит вес с одной ноги на другую. — Эй?.. — Эй, — сипло отзывается Арсений, запрещая глазам потеть. — Замерз? — Есть немного. — Иди сюда, — он поднимает край пледа и сбивчиво добавляет: — Если, ну… Если хочешь. Я не заставляю. Антон лишь фыркает и забирается к нему на кровать. Ложится (или садится — смотря как посмотреть) в ту же позу, переплетает пальцы на животе. Они походят на чопорную парочку женатиков, не хватает только книги и газеты. Арсений тяжело вздыхает, не в силах терпеть напряжение. — Поговорим? — Ага. Снова повисает тишина. Она длится и длится, и в этот раз первым не выдерживает Антон: — Я… ничем тебя не обидел? — Нет, — спешно отвечает Арсений и плотнее сжимает руки в замок, чтобы не сделать глупостей. — Всё было хорошо, спасибо за… помощь. Тот вдруг смеется: — Обращайся в любое время. — Что, даже без течки? Это он сам сказал? Вслух? — Даже без течки. — Что? — ошалело шепчет Арсений, пока кончики чужих ушей опять краснеют. — Забей. — Нет, стой, — он всё же хватает Антона за запястье, хотя тот явно не собирался уходить. — Я не понимаю. Объясни, пожалуйста. Голос так дрожит, что становится немного стыдно, но он ничего не может с собой поделать. — Блядь, — Антон проводит свободной ладонью по лицу и качает головой. — Это сложно. Арсений не торопит, хотя сердце скачет в горло и стучит так громко, что его легко услышать из коридора. — Короче, давно хотел сказать тебе, что я… что ты мне нравишься. Типа… очень. — Я? Антон смотрит на него как на дебила, и Арсений, сглотнув подступающую истерику, смеется, а потом стонет — то ли от радости, то ли от ужаса. Или от всего сразу. — Немного не та реакция, которую я ожидал. — Прости, прости, — он позволяет себе еще пару смешков, стараясь успокоиться. — Это просто нервное. На самом деле я… — Соберись, тряпка, нельзя просрать свой шанс. — Ты тоже мне нравишься. Типа очень. Тот дергает уголком губ, но удивленным не выглядит. — Я вроде как догадался. …Блин блядь? Как на это вообще реагировать? Пульс переходит на третью космическую, а поджилки предательски трясутся. — Тих-тих, — Антон переплетает с ним пальцы и слегка сжимает руку. — Всё ж нормально, Арс. Дыши. — Когда ты понял? — булькает тот не своим голосом. — Примерно вчера. Слава богу. — Я сначала подумал, что это, ну, из-за течки, — Антон смущается, будто они не терлись друг о друга полчаса назад. — Но ты вроде в адеквате, да? И вся эта тема с одеждой и запахом… Мне же не показалось? — Не показалось, — хрипит он, с трудом веря в происходящее. Антон улыбается широко и ярко, но не успевает Арсений улыбнуться в ответ, тот вдруг меняется в лице. — Я хотел всё по-другому сделать, если честно. — А?.. — Хотел подождать. Потому что… вдруг я окажусь омегой, Арс? И что тогда? Арсений в недоумении поднимает брови: — Ничего? Это ни на что не влияет. Тот скептично фыркает: — Ага, конечно. Тебе всё равно нужен будет альфа. — Глупости, — отбривает Арсений, начав злиться. — Ты прекрасно знаешь, что есть пары из омег. И из альф тоже. И люди вполне себе нормально живут. — До поры до времени. Природу всё равно не обманешь. Вот ведь индюк упрямый, боже. — Антон, — он накрывает их сцепленные руки второй ладонью, — послушай меня внимательно, ладно? Мне плевать, альфа ты или омега. Или вообще бета. Ты ведь прямо сейчас сидишь в моем гнезде, так? Проводишь со мной течку. И никакие левые альфы мне не нужны, я об этом даже не думаю. — Пока не думаешь. А потом тебе понадобится узел, и это нормально, я всё понимаю, просто… — Хуёсто, — рычит Арсений. — Если ты окажешься омегой, мы купим двусторонний дилдак и хорошенько на нем покатаемся, вот и всё. — А если этого будет мало? Ты не можешь знать наверняка. — Могу! — он повышает голос, боясь, что всё развалится из-за глупых и необоснованных страхов. — А что насчет тебя? Сам не боишься, что захочешь уйти к альфе? Антон усмехается и качает головой: — Не захочу. — А, то есть это вот так работает, да? — Арс… — Твои слова имеют вес, а мои нет. — Арс. — Ну конечно, ты лучше знаешь, как… — Арсений, блядь! — Они оба замолкают, пялясь друг на друга. Антон шумно выдыхает и поднимает их переплетенные руки себе на грудь — прямо туда, где бешено бьется сердце. — Мне плевать на альф и других омег, понимаешь? Я сохну по тебе со второго класса. Лишь потому, что это полный бред, Арсений фыркает: — Ты не можешь сохнуть по мне со второго класса. — Вообще-то могу. — Ну разумеется нет. — Я уверен, что очень даже да. — Антон улыбается, хотя это скорее похоже на мышечный спазм. — И то, что происходит сейчас, ну… потрясающе? Правда. Но до этого мы много лет были просто друзьями, а мои чувства за эти годы не изменились. Неважно, омега ты или альфа, потому что мне не нужны никакие дополнительные штуки, чтобы… — он сглатывает и договаривает еле слышно: — Ну, знаешь… чтобы любить тебя. Потому что я и так люблю. От нервов начинает тошнить. К глазам подкатывают слезы, и в этот раз Арсений уверен: течка тут ни при чем. — Я тоже, — он с трудом шевелит губами. — Не со второго класса, но… тоже. И именно поэтому мне без разницы, кем ты окажешься. Я влюбился не в гормоны и не в узлы, понимаешь? Я влюбился в тебя. Еще до того, как сам стал омегой. Картинка расплывается, и Арсений поднимает лицо к потолку, надеясь помешать гравитации, но уже поздно. Не сдержавшись, он шмыгает носом. — Иди ко мне, — зовет Антон, вовлекая его в уютный кокон объятий. Он поправляет съехавший плед и прижимает Арсения двумя руками, позволяя уткнуться носом в шею. — Ну тих-тих… Шмыганье сменяется всхлипом, однако запахи гнезда не дают истерике развернуться в полной мере: они успокаивают и убаюкивают почти так же хорошо, как и широкие ладони на спине. — Кстати… — хрипит Арсений, продолжая жаться к Антону. — Я чуть не попросил тебя стать персональным обнимателем. Ну, пару часов назад. Помнишь? Сверху слышится нежный смешок, затем губы касаются его макушки. — Только обнимателем? — И целователем, и зарукудержателем, — он ласково ведет носом по шее. — Мне нужен полный спектр услуг. — Ммм, — отзывается Антон, рисуя круги на его лопатке. — А какая зарплата? — Примерно ноль рублей в час. — Мне подходит. Арсений расслабленно смеется и, немного отклонившись, смотрит ему в глаза. — Когда планируешь выйти на работу? — он хочет звучать игриво, но день выдался нервным, поэтому получается мягко и слегка устало. Антон улыбается, переместив руку на его подбородок. — Ну… прямо сейчас? Так можно? — Нужно. Они наконец-то целуются — без тупых оправданий и надуманных причин, — и Арсений чувствует себя самым счастливым человеком на свете.