Лица и маски

Поместье семьи Гова — огромный особняк в классическом японском стиле. Место, где спят на татами, сидят на энгаве и разводят бонсаи… место, которое всем своим видом отрицает стремительное течение времени. Юширо бывает здесь редко, большую часть своего времени он проводит на военной базе. Но как и раньше, поместье Гова остается неизменным — от массивных ворот снаружи до расписных ширм в главной зале. Так и додзе, в котором Юширо тренируется с самого детства, ничуть не изменилось за эти годы: стены его все так же светлы и украшены именными табличками прежних поколений, а пол все так же тверд и чист. Юширо надевает тяжелое защитное снаряжение и привычно сжимает боккен. Выдох, шаг вперед, выпад — воздух свистит, рассекаемый деревянным лезвием. Каи обязан уметь сражаться. Мать возникает в проеме почти беззвучно, говорит, не здороваясь: — Отец ожидает тебя у себя. И исчезает в коридоре, словно не было. Юширо послушно убирает боккен и снимает защитный доспех — отца нельзя заставлять ждать. Юширо не знает, когда лицо матери превратилось в маску: строгие классические черты, аккуратный нос, четко очерченные губы — и неприязнь в узких прорезях глаз. Юширо не помнит, когда и как это случилось, хуже того — он уже не помнит это лицо другим (ведь было же время, когда мать улыбалась, глядя на него, было же?). *** Кабинет главы семьи обставлен в смешанном стиле: классические черно-белые акварели на стенах, низкий столик для каллиграфии с каменной чернильницей в углу, книжные полки с разноцветными корешками и массивное кожаное кресло возле письменного стола. Отец поднимает голову от каких-то бумаг, кивает в ответ на поклон Юширо: — Завтра ты возвращаешься на базу для заключительных технических испытаний. Киецугу докладывал мне о так называемых «ментальных взрывах». Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — кратко отвечает Юширо, ни на минуту не обманываясь эти вопросом: отца беспокоит только, сумеет ли его сын выполнить свои обязанности. — Твой брат считает, что эти приступы — свидетельство твоего пробуждения, надеюсь, он не ошибается. Ты же знаешь, что должен сделать, да, Юширо? Юширо спокойно встречает прямой тяжелый взгляд: ему нечего прятать от отца, он ни на минуту не забывал о своем долге. — Я обязан призвать Гасараки. Отец отводит глаза первым: — Хорошо, что ты помнишь об этом. Если испытания пройдут успешно, ты исполнишь танец, будь готов. — Да, отец, — кратко отвечает Юширо. Последняя фраза не имеет смысла для него: он готов всегда, сколько себя помнит. Но каи должен слушаться главу дома Гова. — Можешь идти. Юширо разворачивается и выходит. Лицо отца довольно выразительно — оно еще не замерло в своей строгой непреклонности, на нем порой мелькает что-то, похожее то на гнев, то на ожидание, то на надежду… последняя появляется очень редко, словно украдкой, когда отец думает, что Юширо не смотрит на него. А может, эта надежда — всего лишь иллюзия, глупая мара для глупого Юширо, который давно перестал понимать, что значат взгляды отца — и те, что украдкой, и прямые, в упор (они скользят по нему, не задевая, и растворяются в воздухе, не вызывая никакого отклика, внутри только пустота и равнодушие, давно ставшие привычными). *** Старшего брата Юширо встречает в саду. Ветер качает зеленые ветви старой ивы и бросает рябь на гладь аккуратного пруда; мерно стучат водяные часы и где-то далеко, почти неслышно, щебечет какая-то птица. Брат выходит из дома стремительным шагом и тут же замирает, увидев Юширо. — Уезжаешь завтра? — коротко бросает он, и Юширо кивает. — Ты понимаешь, насколько важен этот эксперимент? Юширо кивает снова. — Киецугу говорит, что тренировки в ТА помогают раскрыть твой потенциал. Я надеюсь, этого будет достаточно, чтобы твой танец сработал. Юширо молчит. Он — каи и всю свою жизнь, сколько себя помнит, готовится к этому танцу. Он сделает все, чтобы танец призыва удался, ведь таков его долг перед семьей Гова. Несколько мгновений брат пристально смотрит на старые водяные часы, словно думая о чем-то своем, усмехается внезапно и уходит, бросив напоследок через плечо: — Вряд ли ты когда-нибудь задумывался о ценности Гасараки. Он явно не ждет ответа. Юширо провожает его взглядом до самого дома, потом оборачивается обратно к пруду: рябь, поднятая ветром, улеглась, и в прозрачной воде ясно видны толстые красные спины ленивых карпов. Лицо старшего брата живее маски матери и суровой сдержанности отца, оно переменчиво и беспокойно, хотя и пытается казаться невозмутимым. Порой, сам того не желая, Юширо видит страх, мимолетной рябью искажающий это еще почти человеческое лицо. Юширо не понимает этого страха — ведь не может же брат бояться его, на это нет никаких причин. Или есть?.. Юширо уже давно перестал удивляться и задумываться об этом. Брат ловит его взгляд, отводит глаза и недовольно поджимает губы — и Юширо даже благодарен ему за это открытое выражение чувств. Пожалуй, раньше ему стало бы больно от взглядов брата (но это «раньше» Юширо уже почти забыл). *** Утром, у самого порога, Юширо слышит за спиной торопливое: «Подожди, брат!» — и послушно оборачивается. Младшая сестра, уже одетая в школьную форму, выскакивает из коридора, ведущего на женскую половину дома, подбегает к нему, явно забыв обо всех приличиях и правилах поведения. — Почему ты не сказал, что приедешь? Я так хотела поговорить с тобой! Юширо не знает, что ответить: и отец, и братья точно знали, когда и насколько он приедет домой. И если они сочли нужным не извещать сестру, значит, на то были веские причины. — Я ведь даже не знаю, как у тебя дела… — в ее голосе звучит искреннее расстройство. — Хорошо, — Юширо пытается улыбнуться, но, кажется, он забыл, как это надо делать. — Тебе нравится на службе? Юширо не успевает ответить: из того же бокового коридора появляется мать, как всегда, в строгом кимоно и с аккуратной прической. — Мисузу, твоему брату пора ехать, — негромко говорит она, и сестра вздрагивает от этого спокойного голоса. — А тебе надо собираться в школу. Сестра медлит пару мгновений, потом понуро опускает голову и говорит тихонько: — Удачи тебе, брат. — И тебе, — похоже, Юширо наконец-то удается нормально улыбнуться: сестра выпрямляется и улыбается в ответ. — Вы оба опаздываете, — напоминает мать, и они послушно расходятся: она — обратно в дом, а он — к воротам, за которыми его ждет машина и стремительная современная жизнь. Лицо младшей сестры — единственное по-настоящему живое в их семье. Она всегда смотрит прямо, словно пытается заглянуть в душу Юширо (он давно уже понял, что там ничего не осталось, только пустота и тишина, но сестра не видит этого, будто все еще надеется на отклик), и хмурится отчаянно, и губы ее открыто — слишком откровенно для их семьи — дрожат на грани слез. Порой Юширо хочется попросить сестру не плакать, это совершенно не имеет смысла, точно не из-за него, но Юширо понимает, что его просьба, пожалуй, лишь сделает ей больнее. Кажется, когда-то его сестра умела беспечно улыбаться — эту улыбку он еще помнит — но те времена прошли безвозвратно (поэтому Юширо молчит). *** В ангаре на базе светло и шумно: негромко переговариваются механики у дальней стены, звонко перекликаются ребята из третьего взвода. Накануне эксперимента подполковник приказал провести полное тестирование, и теперь пилоты четырех ТА послушно гоняют бортовые системы, позволяя своим операторам снимать данные. — Проверка шестого модуля завершена, — рапортует Юширо. — Фокус 1, все системы работают нормально, — четко отзывается капитан Каору Кабураги и тут же окликает остальных: — Долго еще? — Конечно, долго! Куда нам до Гова! Мы же простые вояки, — голоса звучат вразнобой, но одинаково весело, и капитан Кабураги недовольно поджимает губы: она сама громче всех протестовала против участия штатского в боевых испытаниях. — Отставить разговоры, — командует она, — сосредоточьтесь на работе. Кажется, ей что-то отвечают, но Юширо уже не слушает. Кресло пилота привычно пружинит под спиной, пальцы машинально щелкают гашеткой привода — вверх-вниз. Каждый раз, садясь в ТА, Юширо чувствует, словно именно здесь и есть его место. И пусть военные не в восторге от штатского в своих рядах, успехи Юширо в пилотировании искупают всё. Впрочем, сам он этому не удивляется: в конце концов, первый ТА создал его средний брат, Киецугу, подстраиваясь под его, Юширо, характеристики. Скорее, удивляться стоит тому, что нашлись обычные люди, способные работать в машине, предназначенной для каи. Впрочем, их таких немного — всего лишь один экспериментальный взвод. — И все-таки, нам не стоило допускать участие лейтенанта Говы в этой миссии, — доносится до Юширо чье-то тихое и серьезное, но эти слова скользят мимо, не задевая. ТА поможет Юширо станцевать лучший танец призыва, на который он только способен. И может быть, в этот раз Гасараки откликнется на зов. Больше Юширо от этой машины не ожидает ничего. Свое лицо Юширо давно забыл. Уже несколько лет он видит в зеркале только маску печального демона с рыжими космами волос, и в прорезях той маски нет глаз. Юширо это не пугает, он привык. *** Его накрывает прямо на полосе полигона. Внутри словно щелкает что-то, и время становится медленным и тягучим, а машина — легкой и родной, послушной как собственное тело. Монитор бортового компьютера расцветает красными метками — система сигналит о многочисленных сбоях, явно не успевая за его действиями. Юширо сейчас все равно. Он не видит датчиков и приборов, не слышит тревожного писка в наушниках, не реагирует на взволнованные возгласы по внешней связи. Мир вокруг ярок и удивительно предсказуем, кровь грохочет в ушах, и все, на что Юширо хватает, — заставлять себя рапортовать о своих действиях. Иначе нельзя, бьется внутри единственная связная мысль, иначе люди снаружи не поймут. Эти люди ничего не знают о каи. Пальцы уверенно жмут на гашетку, Юширо даже не пытается прицелиться — все происходит само. Бронетранспортер противника разлетается на куски. Его ТА легко взбирается по стене, прицельный подрыв — и машина проваливается внутрь, в коридор, который ведет к заложникам. Остальные не отстают, следуют за ним шаг в шаг, Юширо сейчас чувствует каждую машину своего взвода. Кровь бухает в ушах все громче, дышать становится тяжело, хотя тело — легкое и послушное, как и машина. Остро не хватает чего-то привычного, естественного сейчас… Юширо пытается вспомнить — чего, и не может, его несет, словно подхватив волной. — Дальнейшее продолжение испытаний опасно для жизни пилота! — доносится по радиосвязи. — Прекращаем симуляцию! Мир гаснет. Юширо давится вздохом и закрывает глаза. Гул крови медленно стихает вместе с протестующим писком бортовых систем. Шумят подъемники — это лебедки достают ТА из бассейна, где они проходили симуляцию. Юширо размеренно дышит, возвращаясь обратно в привычную жизнь. С ним уже бывало такое, трижды, именно во время пилотирования, но в этот раз ощущения гораздо ярче и сильнее, чем раньше. Музыка, понимает внезапно он. Мне не хватало музыки. Я бы исполнил танец Гасараки прямо сейчас. Кажется, цель его жизни становится близка, как никогда. *** В комнате, обшитой темным шелком, тихо и темно, лишь две свечи горят по обе стороны от большого зеркала. Мать и сестра помогают Юширо облачиться в ритуальный наряд, расправляют широкие рукава, подают парик. Рыжие космы привычно ложатся на плечи, топорщатся на затылке. Последней Юширо надевает маску — белую, искусно вырезанную из дерева маску печального демона. Мир тут же сужается до узких щелей, через которые почти ничего не видно. Юширо медленно выдыхает. — Ты какой-то странный сегодня, брат, — встревоженный голос сестры звучит над самым ухом, но его тут же обрывают спокойные слова матери: — Мисузу, ты не должна разговаривать с исполнителем перед танцем. Мать права. Совсем рядом, за стеной, Юширо ждет каменная сцена, древнее место призыва, на котором танцевал не один каи. Ждут музыканты. Ждет звездная ночь. Ждут отец и братья, и куча дорогостоящей аппаратуры — призыв Гасараки действительно многое значит для клана Гова. Тонкая пластина датчика холодит кожу возле сердца, отвлекает, мешает сосредоточиться. Юширо раскрывает веер и резко складывает его. Сестра вздрагивает, а мать бросает на него недовольный взгляд прежде, чем они обе уходят. Юширо не видит этого, но чувствует. Он вообще очень многое чувствует этой ночью. Маска на лице кажется тяжелой и чужой, и впервые за много лет мелькает смутное желание рассмотреть, что же под ней. Юширо сглатывает, встает и выходит навстречу сцене, звездам и музыке. Неверные блики свечей пятнают маску черной паутиной тончайших трещин — Юширо ловит этот миг краем глаза. Это потому, что он улыбался тогда, в ТА. Юширо не уверен, так ли это было, он вообще плохо помнит, каково это — улыбаться, но маска хрустнула еще тогда, точно. *** Шаг. Стучат барабаны — медленно, гулко, унимая бешеный галоп мятущегося сердца, выравнивая дыхание — как раз настолько, чтобы можно было не захлебнуться горячим, почти обжигающим воздухом. Поют флейты — тонко и пронзительно, перекрывая грохот взбесившейся крови в ушах, заставляя держать спину — прямо, строго, как учили когда-то в детстве (было ли оно, он и не помнит, не знает сейчас). Шаг. Качается мир в узких прорезях, дрожит перед глазами, расплывается, кажется: только сморгни — и исчезнет, превратится в черное ничто, наполненное стуком собственного сердца и грохотом крови. Сморгнул, не удержался — не исчез. Шаг. Танец Гасараки — вершина жизни любого каи, его цель, смысл его существования. Танец ведет и кружит, и тянет куда-то, и мир вокруг исчезает, остается только чернота и музыка, и женщина напротив. У нее лиловое парадное кимоно и белая фарфоровая маска с красными пятнами бровей. А еще у нее острый нож и умелые выпады, но Юширо не теряется, он — каи, он боец, и гудят барабаны, и веер в руке порхает легко и послушно, отражая выпады ножа. Кто ты?.. — бьется внутри. — Откуда?.. Что-то звенит резко и зло, разбивая мерный ритм музыки, заставляя черноту вокруг пойти радужными волнами, выгибая тело незнакомки судорогой боли. Но она не сдается, тянется вперед, к Юширо... стонут флейты. Ее маска лопается, совершенно беззвучно, сыпется осколками фарфора, и Юширо видит ее лицо — совсем рядом, глаза в глаза. Юное, красивое, испуганное. Страх плещется в ее взгляде, наполняет голос, страх и мольба: — Не надо, не призывай снова! — Не призывать что? — удается выдавить из себя Юширо, собственный голос кажется сухим и ломким. — Этот ужас! — успевает выкрикнуть незнакомка прежде, чем исчезнуть. Шаг. Музыка врывается в сердце, подчиняет себе движения и дыхание, и звездное небо над головой и скалу под ногами — тело привычно двигается в заученном навсегда порядке. Недоумение вяло колышется где-то на задворках сознания, вплетается в танец неверной нотой, прямо в плач флейт и перестук барабанов. Это — ужас?.. Шаг. Что-то, настолько древнее, что даже горы вокруг позабыли о нем, опускается с неба, приближается откуда-то с другой стороны мира, тянется навстречу флейтам, барабанам и танцу… включается в общий ритм — медленно, исподволь, становясь все четче и четче, все ближе. Шаг… Юширо медленно опускает ногу, так и не ступив туда, куда ведет его танец, снимает маску. Холодный ветер касается разгоряченного лица, музыка словно глохнет, гул в ушах замирает, и Юширо всей кожей чувствует растерянное недоумение людей вокруг. То, чужое, терпеливо ждет. Юширо поднимает голову — навстречу этому неведомому, уже почти касающемуся скальной площадки, — и говорит спокойно: — Уходи. Белая маска демона разлетается на куски.