Своё возьмём

      Гермиона Грейнджер собирается спалить мир дотла.       Ну хотя бы немножко.       — У нас есть драконы, — раздражённо восклицает она. — Чарли Уизли дал нам настоящую драконью армию, а мы всё кидаемся оглушающими, чтобы защитить себя. Это недопустимо.       — А тебе не всё ли равно? — протягивает Малфой. — Нам же всего три миссии осталось.       Гермиона хмурится.       — Тем более, — беспечно продолжает он, — мы вряд ли сможем захватить кого-то с драконами. Разве не этого хотел Поттер? Меньше трупов?       — Ты невыносимый, ты в курсе? — говорит она. — Худший слизеринец в истории Слизерина.       — Ты просто злишься, потому что он выбрал меня ответственным за допрос.       — Он дал мне божью коровку! Чтобы практиковать Круциатус! Как я должна была это сделать? С божьей коровкой?       — Ой, бесишь, — стонет он. — Мне достался дождевой червь, Грейнджер, ты хоть представляешь, как трудно хотя бы понять, больно ли им вообще?       Она свирепо смотрит.       Он выгибает бровь.       — Просто садись уже на чёртова дракона, Малфой.

________________________________________________

      Альбус Дамблдор ошибался насчёт крестражей Волдеморта.       Их никогда не было просто семь.       Их было семьсот семьдесят семь.

________________________________________________

      Малфой отказывается уходить, не допив последнюю чашку чая.       — Я понимаю, что теперь мы солдаты, Грейнджер, но мы не варвары, — говорит он, поднимая серебряную ложечку, и высокомерно хмурится, изучая её блеск. Затем бросает взгляд на мятую одежду девушки. — Во всяком случае… я точно нет.       Гермиона тяжело вздыхает.       — На мне буквально твой свитер, придурок.       Он ощетинивается.       — Где ты… ты лазила в моем шкафу? Мерлин, Гермиона, я же говорил тебе…       — Ну, этого бы не произошло, если бы ты его запирал — что я и посоветовала тебе сделать в прошлый раз, когда ты взял на себя смелость прочитать мне лекцию о «личном пространстве»…       — И я запер его! С помощью магии! Нормальные люди могли бы истолковать это как сигнал держаться подальше…       — О, ради всего святого… эта магия и первокурсника вряд ли остановила бы. Мне показалось, что ты умолял меня взломать её…       Малфой с драматичным звоном возвращает свою чашку на вычурный эмалевый поднос с отделанным золотом хрусталём и тонким белым фарфором.       Гермиона замолкает с протестующим щелчком челюсти.       — Знаешь, я ненавижу работать с тобой, — бормочет он. — Я ненавижу тебя.       — Не-а, не ненавидишь, — отвечает она, протыкая пальцем слегка чёрствую булочку с черникой.       — Ты, кажется, слишком в этом уверена.       Она фыркает и многозначительно произносит:       — Китай.       Драко мгновенно ссутуливается.       — Может быть, именно из-за того, что случилось в Китае, я тебя и ненавижу, — ворчит он, краснея. — Но зачем тебе вообще понадобился мой свитер? У тебя есть как минимум десяток своих.       — А ты что, лазил в моём шкафу? — усмехается она.       — Чтобы я мог с уверенностью сказать, сколько у тебя пар бежевых трусов? Нет уж, спасибо.       — Лучше расскажи-ка, откуда ты знаешь, что они бежевые.

________________________________________________

      Крестраж №659       Это была тройная папская тиара четырнадцатого века — изящной конической формы, почти полностью золотая, усеянная сапфирами и бриллиантами, рубинами и изумрудами, с металлической отделкой и тонкими вкраплениями инкрустированного серебра. Она была выставлена в Ватикане, где лежала на малиновой бархатной подушке за шестью дюймами пуленепробиваемого стекла.       Они провели разведку, притворяясь туристами — молодожёнами, — и попросили дружелюбную немецкую пару сфотографировать их с помощью дорогой зеркальной камеры, на которой настоял Драко.       — Нам придется использовать Империус, — сказала она тем же вечером, натягивая пару вязаных чёрных перчаток. — На охранниках.       Он кивнул и хихикнул.       — Ты можешь поверить, что раньше называла их Непростительными?       Она вздрогнула и отрезала:       — Нет ничего непростительного.       Он помолчал.       — У меня подозрение, что это должно быть моей репликой, Грейнджер.

________________________________________________

      Закат — это невероятный пастельный портрет дымчато-оранжевого и тускнеющего пурпурного цвета, угроза быстро наступающей темноты, маячащая на горизонте грозовой тучей.       — Как мы узнаем, что это за черепаха? — спрашивает он, его серые глаза скрыты за бронзовыми солнцезащитными очками-авиаторами.       — Сухопутная, — замечает она, зарываясь пальцами ног в песок. — Они делятся на водных и сухопутных и визуально отличаются.       Он недоверчиво смотрит на неё, нос уже обгорел на солнце.       — Хорошо, — соглашается он, засовывая руки в карманы шорт. — Ну и какая сухопутная черепаха? Не можем же мы вонзить им всем в шею шприц, полный яда василиска?       — Ты даже не слышал, о чём я рассказывала тебе по дороге сюда?       — Я спал, — говорит он, оправдываясь.       — На спине дракона?       Он скрещивает руки на груди.       — Ты научила меня дыхательным упражнениям, Грейнджер, я не знаю, почему ты удивляешься, что я в итоге их использую.       Она сердито смотрит, лайкровые завязки купальника натирают шею сзади.       — Потому что у тебя была бессонница, — выпаливает она. — Тебе снились кошмары каждый раз, когда мы покидали Англию, и это… это влияло и на меня. Ты знаешь почему.       Разбивается волна — тихий рёв белого шума, который приносит с собой тёплый шёпот солёного ветра.       — Просто скажи мне, как найти эту грёбаную черепаху, — вздыхает он.

________________________________________________

      Крестраж №12       Это был подсвечник: гладкий, белый, заострённый и увенчанный чрезвычайно огнеупорным фитилём. Он годами хранился в заплесневелом бельевом шкафу в родовом особняке Лестрейнджей на окраине Руана. Лежал в отсыревшем непритязательном кедровом ящике вместе с дюжиной других, которые выглядели точно так же.       Драко и Гермиона стояли в полупустом фойе, ожидая, пока их глаза привыкнут к тусклому освещению, и она наконец заговорила:       — Послушай, Малфой, — прошипела Гермиона, ткнув его палочкой в горло. — Я тебе не доверяю. Гарри тоже, вот почему ты здесь со мной, и мне всё равно, что твоя мать сделала для нас — ты скользкий маленький скунс, как и твой отец, и если ты сделаешь что-нибудь, что подвергнет опасности меня или людей, которых я люблю, я сделаю так, что всё, что твоя тётка творила со мной в твоей гостиной, будет выглядеть как чёртов праздник, понимаешь?       Выражение его лица дрогнуло.       — Я думал, я хорёк, — бесстрастно сказал он.       — О, заткнись, — огрызнулась она, стиснув зубы и слепо шагая к ближайшему коридору. — Мы должны найти кухню.       — Грейнджер…       — Боже, Малфой, просто зат…       Он выругался и схватил её за локоть, дернув тело на себя; она резко развернулась и упала вперёд, так что её ладони оказались прижаты к его груди.       — Что ты делаешь? — гневно спросила она.       Он указал на огромную паутину, занимавшую всю левую сторону коридора; она мерцала, наполненная магией и покрытая влажными каплями прозрачного, как лёд, яда, а в глубине тени сидел паук размером со сковородку.       — Акромантул, — самодовольно сказал он — её ноздри раздулись.       Малфой оттолкнул её.       — Не за что, Грейнджер.       Она напряглась… А он рассмеялся.

________________________________________________

      — Ты первый человек, которого я вижу, выйдя из комы, — говорит он, морщась и пытаясь сесть. — Я надеялся по крайней мере на дракона. Я бы, наверное, даже согласился на мантикору — ты вообще можешь в это поверить? Грёбаная мантикора на Галапагосских островах?       Она щурится на покрытый линолеумом потолок.       — Ты такой придурок, — хрипло говорит она. — Ты безумный, глупый, самоубийственный придурок, и я правда не могу поверить, что ещё не убила тебя.       Он чешет подбородок.       — Ты так мила со мной. Серьёзно. А ты захватила цветы?       Она шмыгает носом.       — Прекрати спасать мне жизнь, Малфой. Мне это совсем не нравится.       — Ну, Поттер же спасает.       Её лицо дёргается.       — Мы с Гарри немного повздорили, — коротко сообщает она. — Он пытался отправить меня в Ирландию с Невиллом, пока ты был… нездоров.       Он давится глотком апельсинового сока.       — Да? И как всё прошло?       — Он сварил плохой кофе, — ёжится Гермиона.       Он криво улыбается ей, губы сухие и потрескавшиеся, персиково-розовые и чуть-чуть покрасневшие по краям — её грудь сжимается при следующем вдохе, невероятно сильно, потому что она внезапно испытывает боль, осознавая, как сильно хочет…       — Значит, говоришь, скучала по мне?       Она натягивает рукава большого зелёного свитера на ладони.       — Не глупи, — усмехается она, — я скучала по твоему кофе.

________________________________________________

      Крестраж №372       Это был опал — перламутровый, сияющий, испускающий кремовые и серебряные клубы дыма и наполненный сверкающими осколками синего, фиолетового и жёлтого цвета. Он располагался в центре мягкого кожаного ошейника, который висел на шее гигантского чёрного леопарда в джунглях Перу.       Она потратила два дня на создание сложной ловушки, разработав уникальную систему петель и блоков, которые можно было легко замаскировать, чтобы они выглядели как ядовито-зелёные виноградные лозы, а затем прикрепить их к клетке с железными прутьями, подвешенной к ближайшему дереву, прежде чем использовать в качестве приманки бифштекс весом семьдесят две унции.       Драко отправился в ближайшую деревню и вернулся с арбалетом.       — На случай, если твой план не сработает, — объяснил он, пожав плечами.

________________________________________________

      — Чего зависла? — раздражённо спрашивает он, протягивая руку, чтобы взять старомодный бинокль. — Тут не так много места, чтобы ещё и тормозить.       — У тебя швы разошлись. Боюсь, понадобятся новые бинты.       Он ругается и задирает рубашку.       — Я не вижу… Всё плохо?       Длинный неровный порез, идущий вдоль левой половины его грудной клетки, раскололся, треснул посередине, как линия разлома перед землетрясением.       — Просто отвратительно, — замечает она с гримасой. — И я передумала. Никаких бинтов. Никакой мази с антибиотиками. Вообще никаких прикосновений.       Мышцы его живота сокращаются, когда он хихикает.       — Я пожалуюсь Поттеру, — говорит он. — Ты ужасный смотритель.       Она наклоняет голову набок.       — Ты случайно не знаешь, как выглядит гангрена?       — Может, тебе стоит проверить ту медицинскую энциклопедию, которую ты таскаешь в сумке и о которой, как ты думаешь, я не знаю, — игриво предлагает он, — параноик.       Гермиона замахивается толстым свёртком бинтов.       — Вот теперь я абсолютно уверена, что капли клея совершенно случайно попадут в рану, — сердито сообщает она ему.       Он прислоняется спиной к холодной гранитной плите.       — Просто продолжай, — говорит он. — Пока медведь не проснулся и нам не пришлось звать дракона.

________________________________________________

      Крестраж №262       Это была мутная коричневая бутылка шотландского виски «Спейсайд» стодесятилетней выдержки, спрятанная в недрах винокурни «Крэгганмор» в Баллиндаллохе, с нетронутой конфетно-красной восковой печатью и выцветшей пергаментной этикеткой.       — По десятибалльной шкале, как ты думаешь, насколько расстроился бы Поттер, если бы мы просто… выпили это? — подумал он вслух, прислонившись к перевёрнутой, давно выведенной из строя медной конструкции.       Гермиона усмехнулась и поджала губы.       — Семнадцать. Но он, вероятно, не станет возражать, если мы задержимся тут на денёк.       Он колебался.       — Помнишь Швейцарию? — задумчиво спросил он. — Библию Кальвина?       — Мы больше не будем этого делать, — решительно заявила она.       — Почему бы и нет? — хмыкнул Драко. — Если уж речь идёт о публичных предложениях руки и сердца, я думаю, что то было сделано со вкусом…       — Нам нужен был ключ от номера для новобрачных, Малфой, и хозяин гостиницы оказался достаточно сумасшедшим, чтобы поверить, что мы вместе…       — Столько бесплатного шампанского, Грейнджер, это было великолепно…       — …хотя, конечно, всё это было лишь игрой…       — …определённо, можно было бы приложить больше усилий, чтобы это выглядело по-настоящему, хотя ты даже не плакала как следует…       — …откуда у тебя вообще взялось кольцо в кармане, не имею ни малейшего понятия…       — …точно попробуем ещё раз, может быть, устроишь ссору во время какого-нибудь тура по замку с привидениями…       — …даже не слушаешь меня, да? — спросили они в унисон.       Их взгляды встретились.       Она прикусила нижнюю губу, пытаясь не улыбаться, и его подбородок на мгновение задрожал…       — Чёрт, это странно, что мне так сильно нравится притворяться нормальным?       Она внимательно посмотрела на него.       — По крайней мере, нам всё ещё легко, — сказала она. — Притворяться, я имею в виду.

________________________________________________

      — Моя мама хочет, чтобы мы приехали на Хэллоуин, — говорит он, проводя рукой по серебристо-голубому позвоночнику спящего дракона. Вдалеке стрекочет сверчок.       — Твоя мать ненавидит меня.       — Ты купила ей пылесос на день рождения, — напоминает он.       — Это был Дайсон, — парирует она. — И он был дорогой, не говоря уже о практичности. Это как будто у нее появился домашний эльф.       — Нет, — криво усмехается он, — просто обычная домработница.       — Которой она должна заплатить, — отвечает она, — потому что это не рабский труд. Весьма существенное отличие, ты так не думаешь?              Он тычет в костёр тощей веткой дерева.       — Наверное, лучше не сыпать слишком много соли на эту рану, Грейнджер.       Она закатывает глаза и раздражённо бормочет:       — Твоему отцу понравилось.       — Это потому, что мой отец — бесхребетный подхалим, а ты… — Он замолкает.       Она хмурит брови.       — А я что?       Он напрягается.       — Ты — это ты, — говорит он, и его щёки заливает румянец. Он откашливается. — Можешь передать зефир?       — Только не давай ничего дракону, — она колеблется, но в конце концов соглашается. — Он до сих пор с ума сходит каждый раз, когда я делаю горячий шоколад.

________________________________________________

      Крестраж №400       Это был один из кирпичей Великой Китайской стены. Древний, тёмно-серый и гладкий от столетий следов незнакомцев, он являлся частью нижней ступени неглубокой лестницы с крошащимися краями и рыхлым дырявым бетоном в основании. Сверху слева были вырезаны две руны — одна, похожая на наконечник боевого топора, чёткая и глубоко выделяющаяся, и вторая, поменьше — слабый полукруг прямо под ней.       — Бездействие, — перевела она, постукивая пальцем по полукругу.       — А другая?       — У нее… несколько значений, — уклончиво ответила Гермиона.       — И? — повторил он.       — Живой мертвец, — тихо ответила она, теребя молнию джемпера. — Это может означать восставших из мёртвых, или…       Он потянулся, схватил её за руку, обхватив большим пальцем и призывая оставаться неподвижной.       — Гермиона.       Она подняла глаза. Большие и чёрные остекленевшие зрачки закрываюли медово-янтарную радужку почти идеальными овалами…       — Голод, — сказала она. — Она может означать живых мертвецов или голод, или и то, и другое вместе, и если это означает и то, и другое, то нам нужно уходить сейчас, потому что солнце садится, а мы в трёх часах езды от Пекина, и наша магия здесь не действует, Малфой, ты это знаешь, и я не хочу… Ты только что назвал меня по имени? Почему ты…       Он наклонился, приникая к её губам, — почувствовал, как она задохнулась от неожиданности, и всё, чего он хотел в этот момент, — обладать…       Но на вкус она была как виноградная сода и арахисовое масло, все сладко-солёные, вредные, но яркие всплески вкуса. Её губы оказались влажными, мягкими и податливыми под его губами, пьянящими и соблазнительными, и когда его язык встретился с её языком — осторожно, потому что Драко всё ещё не чувствовал уверенности, можно ли ему прикасаться к ней, позволено ли ему хотеть, разрешено ли нуждаться, — это было похоже на взрыв, и искру, и спичку, и целый галлон бензина, и настоящее откровение. Он ощущал его в своём позвоночнике, в своём сердце и в чёртовой паутине между пальцев ног…       Гермиона отстранилась.       — Я не могу так, — в отчаянии произнесла она.

________________________________________________

      Он зло шагает прочь из столовой.       — Малфой! — кричит Гермиона, преследуя его. — Драко, не смей уходить! Остановись, прекрати прямо сейчас, или я клянусь, клянусь, я…       Он останавливается, оборачивается и пронзает её взглядом, так живо напоминающим их школьные годы, что она оступается.       — Что ты сделаешь, Грейнджер? Расскажешь обо мне Поттеру? — выплёвывает он. — Как будто меня волнует, что он там сейчас думает.       Выражение её лица становится жёстким.       — Гарри заслуживает стать человеком, кто покончит со всем этим, Драко.       — Почему? — рявкает он. — Потому что его жизнь была единственной, разрушенной Тёмным Лордом? Серьёзно? Напомни мне, где твои родители, Гермиона, если ты вообще знаешь. Ты ведь не знаешь, а?       Она инстинктивно делает шаг назад.       — Нет, — спокойно отвечает она, — не знаю. Но мы говорим не обо мне. Мы говорим о Гарри и о том, что он единственный человек, которого я когда-либо знала, который умер бы, чтобы сохранить полный неблагодарных незнакомцев мир в безопасности. Это всегда была его борьба, Драко. Всегда.       — Конечно, — великодушно говорит он, — и мы все здесь только для того, чтобы сидеть сложа руки и смотреть, как он разыгрывает из себя хренова героя. Как я мог забыть?       — Так вот в чём дело? — бормочет она. — Мерлин, с каких это пор ты вообще заботишься о том, чтобы быть для кого-то героем? Ты не… ты ведь не думаешь так на самом деле.       Кожа вокруг его рта натягивается.       — Что ж, рад узнать, что ты знаешь меня лучше меня самого, — произносит он желчно.       Она морщится.       — Я не это имела в виду…       — У нас остался один крестраж, — перебивает он. — Давай просто покончим с этим, хорошо?

________________________________________________

      Крестраж №73       Это был поезд Лайонела тысяча девятьсот двадцать восьмого года, вереница крошечных жестяных вагонов с облупившейся зелёной краской, чугунными амортизаторами и перегоревшими передними фарами. Он лежал на дне картонной коробки в подвале бостонского ломбарда, намеренно забытый и собирающий пыль среди груды сломанных, давно потерянных игрушек.       Когда они готовы были вломиться, обнаружилось, что дверь больше не заперта, камеры видеонаблюдения отключены, контейнеры в подвале аккуратно помечены, а к выходу на первом этаже расчищена узкая дорожка.       — Как-то это зловеще, — сказал Драко, лунный свет отражался от полированной платиновой пряжки на его ремне.       — Это похоже на ловушку, — ответила Гермиона, чувствуя, как по коже пробегают мурашки, когда она оглядывает кирпичный, окутанный тенями переулок.       — Откуда ей здесь взяться? — спросил он в замешательстве. — Никто не знает, что мы здесь.       — О, Драко, — проворковал новый, пугающе знакомый голос с дальнего конца пустой улицы. — Неужели ты действительно думал, что можешь валять дурака, уничтожая вещи, принадлежащие Тёмному Лорду, и никто тебя не найдёт?       Драко побледнел.       — И с моей самой любимой грязнокровкой, — продолжала Беллатриса Лестрейндж, чьи шаги отдавались угрожающим эхом. — Не хочешь поделиться, племянничек?       — Я не позволю тебе снова причинить ей боль. — Он вытащил палочку. Его рука дрожала.       Беллатриса надулась.       — Это твой окончательный ответ?       — Даже если ты убьёшь меня, она уйдёт. — На его челюсти дёрнулась мышца. — Ты не получишь её, не в этот раз.       Гермиона уставилась на него распахнутыми глазами, когда страх тёплой лужей собрался в центре её живота…       — О, Драко, я уверена, что в конце концов снова найду грязнокровку, — улыбнулась Беллатриса. — Ты и я, однако… Ну, твоя мать заслуживает гораздо худшего, чем просто потерять тебя, вероломная сука, но… Я полагаю, твой труп у двери — это только начало, не так ли, сладенький?       А потом она подняла свою палочку, и Гермиона застыла, будто оглушённая — она должна была трансгрессиовать, она знала, она должна была находиться на полпути к Пенсильвании, уйти, исчезнуть, бежать, бежать, бежать, но — если бы — ты не получишь её — не в этот раз — грязнокровка, грязнокровка, грязнокровка…       — Авада Кедавра! — крикнула она.       Наступила тишина.       — Ты… — Он резко замолчал, выглядя так, словно его сейчас стошнит. — Ты убила её.       Между ними гудела энергия — как после удара молнии воздух всё ещё вибрирует от электричества, как сердитый зимний ветер, который на вкус как пепел, нетерпение и дымящиеся, свежие следы ожогов.       Она почесала предплечье.       — Ерунда, — солгала она.

________________________________________________

      — Я таскала твои свитера, потому что боюсь умереть, — признаётся она, влажные волосы прилипли к голове. — Я боюсь умереть и боюсь, что ты не сможешь добраться до меня вовремя, и я хочу… рукава очень длинные, понимаешь? За них легко ухватиться. И я хочу… это важно для меня. Для меня важно, что последнее, к чему я когда-либо прикоснусь, — это часть тебя, даже если это что-то нелепое и… и ничтожное на самом деле, потому что ты и я… пускай это мы и есть — нелепые, ничтожные, но я не хочу… я не жду, что…       Ветер усиливается, завывая, крича, волоча за собой потоки тонких, как булавки, капель дождя.       — Почему ты делаешь это сейчас? — спрашивает он, обнимая её за шею и прижимая их обоих к палубе корабля. — И не говори мне, что это потому, что мы вот-вот умрём. Мы были готовы умереть каждую минуту каждого дня последние восемнадцать месяцев.       Прилив клокочет яростью под его ногами.       — Серьёзно? — кричит она в ответ. — Я пытаюсь сказать что-то важное, а ты жалуешься на выбор времени?       Мачта разлетается на куски с громким треском канатов и дерева и ударом грома где-то вдалеке.       — Знаешь, что? — возмущённо рявкает он. — Да, чёрт побери, жалуюсь! Я не то чтобы был особо настойчив, Грейнджер, но всё, что я когда-либо получал от тебя, это «мы не можем, Драко», и «Поттер лучше тебя, Драко», и «вот, позволь мне купить твоей маме невероятно оскорбительный подарок на день рождения, так что тебе придется провести следующие шесть месяцев, пытаясь сгладить этот поступок, Драко» — и это чертовски раздражает, ясно? Ты же не можешь просто…       Разорванные остатки грязно-белого льняного паруса хлещут их по лодыжкам, влажно шлёпая по внешней стороне разрушающейся мачты.       — Ты прикидываешься глупым, или сейчас серьёзно? — кричит она, расправляя плечи. — Мне всё равно, убьешь ли ты Волдеморта, или вернёшь мою семью, или спасёшь меня от проклятой мантикоры — достаточно — хорошо? — мне достаточно того, что ты способен на это, что ты хочешь это сделать. Обещаю, мне… что меня действительно волнует, Малфой, так это проживёшь ли ты достаточно долго, чтобы я могла сказать тебе, что я люблю тебя, так что, если ты не против заткнуться…       Тонкая прорезь неоново-жёлтой молнии разрывает небо. Удивлённый, он открывает рот.       — Подожди, — быстро произносит она, — по-моему, дракон здесь… И это — это Гарри?

________________________________________________

      Крестраж №599       Это была детская погремушка от Тиффани, которую увезли за границу и после бросили в канаву оживлённого каирского базара. Она давно истрепалась от старости, а когда-то блестящий серебряный верх почернел от времени; разноцветные песчинки забились в выемки элегантного, тщательно выгравированного имени, которое тянулось вдоль внутренней стороны ручки.       — Это ужасно, — заметила она, сжимая концы своего платка с ромбовидным узором. — Как думаешь, что случилось с ребёнком?              Он сунул погремушку в карман и потащил девушку в ближайшую кофейню.       — Вообще, я думаю, что он живёт свободной от магии жизнью в пригороде Лондона.       — Правда? — с сомнением спросила она.       — Да, правда. — Он откашлялся. — Она принадлежала моему отцу, если только в Египте не прячется тайная семья Люциуса Малфоя.       Она застыла в шоке, когда он сделал заказ на беглом арабском.       — Я… ты… прости, — наконец сказала она. — Я не видела имени.       — Не нужно извиняться, — мягко ответил он. — В конце концов, что такое ещё одна бесценная фамильная реликвия Малфоев, принесённая в жертву делу Тёмного Лорда? Сентиментальность никогда не была нашей семейной чертой, и мне бы не хотелось, чтобы она стала ей сейчас.       Гермиона сделала глоток кофе по-турецки: сладкая густая пенка лишь слегка горчила, но…       — Думаю, тут понадобится особенно разрушительная взрывчатка, — сказала она решительно.       Он ухмыльнулся.

________________________________________________

      — Не могу поверить, что у тебя нет презервативов, — говорит она, аккуратно поправляя гладкие атласные простыни вокруг груди. — А у тебя в ванной тампоны…       — Они твои! — кричит он возмущённо. — Ты заставила меня купить целую коробку, когда мы вернулись из Бразилии…       — …довольно тревожное количество лака для волос…       — …сказала, цитирую: «Я перехотела смотреть на других анаконд»…       — …живу одна, честно говоря, и я не так часто здесь бывала, ты мог бы трахаться с…       — …хранишь здесь чёртову зубную щётку…       — …всё ещё девственница!       — …всё ещё девственник! — восклицают они одновременно.       Он поворачивается к ней — тёмно-синее одеяло сползает по его обнажённой груди — и подпирает голову локтем.       — Ты не шутишь? — спрашивает он.       — Возможно, я ждала, — лукаво признаётся она, играя с прядью своих волос.       — Чего?              — Не будь назойливым.       Он усмехается.       — Продолжай, Грейнджер, — поддразнивает он. — Расскажи мне, для чего ты себя берегла. Был ли это какой-то конкретный мужчина? Был ли это я?       Она прищуривается.       — Я уйду, ты же знаешь.       Он наклоняется и прижимается поцелуем, не размыкая губ, к её плечу.       — Помнишь Исландию? — тихо спрашивает он. — С водопадом и купанием…       — И преследованием? — заканчивает она. — Ты шёл за мной до самого пруда, а потом смотрел, как я раздеваюсь!       Он морщится.       — Из твоих уст это звучит ужасно, — говорит он. — Но всё было не так. Это было прекрасно. Ты была прекрасна.       Она сглатывает.       Он проводит кончиками пальцев по её лбу, переносице, изгибу губ, кончику подбородка и линии челюсти, а потом скользит вверх по мягкому скату щёк.       — Просто… скажи мне, как не облажаться, Грейнджер. Пожалуйста.

________________________________________________

      Крестраж №777       Это была потускневшая двузубая вилка, тонкая и небрежно отлитая, покрытая известняком белых ракушек, густо оплетённая морскими водорослями. Она ждала их в ненаносимых руинах Атлантиды.       — Как Волдеморт вообще попал сюда? — задыхаясь, спросила она, протискиваясь в пасть подводной пещеры.       — Где он тут откопал живого человека, чтобы убить, когда попал сюда? — возразил он, раздражённо проводя рукой по волосам. — Вот, что мне интересно.       Прошло полчаса, и они выяснили, что Кракен был не просто легендой, а на самом деле имел восемьдесят футов в длину, был вполне себе живым и обладал десятью скользкими фиолетовыми щупальцами, которые оказались достаточно толстыми, чтобы их можно было принять за стволы деревьев. Он напоминал осьминога и выплевывал струи ядовитых чёрных чернил, а на макушке имел четыре глаза. Ряды острых, как бритвы, зубов заполняли распахнутый рот, и Драко с Гермионой с ужасом и восхищением смотрели, как он ревел, громко, резко и совершенно, неумолимо нечеловечески.       — Нам нужна была только вилка, — слабо пробормотал он, пятясь назад.       Они побежали по периметру пещеры, пытаясь найти способ сбежать…       — Там! — крикнул Драко, указывая на едва заметную расщелину примерно в пятнадцати футах вверх по скалистому склону пещеры. — Иди первой, ты меньше, я задержу его!       Она зажала палочку между зубов и принялась карабкаться, но камни были острыми и грубыми. Они врезались в тонкую кожу ладоней, и кровь липкими алыми ручейками стекала по внутренней стороне запястий, покрывая кончики пальцев, рукава, а затем нога соскользнула, и Гермиона услышала его крик.       — Драко! — воскликнула она, роняя палочку.       Щупальце обвилось вокруг его живота, сдавливая, палочка Малфоя лежала рядом с её, сломанная пополам, и Гермиона не думала, не останавливалась, не чувствовала ничего, кроме паники, боли и оглушительной симфонии страха, страха, страха…       Она спрыгнула вниз, царапая колени, не обращая внимания на то, как согнулась правая лодыжка, на вспышку боли, сопровождавшую разорванное сухожилие, и схватилась за свою палочку…       Позже она не вспомнит, какие заклинания произносила или какую магию призывала. Гермиона подозревала, что это была тёмная магия и, скорее всего, незаконная. Вряд ли её когда-то учили такому в Хогвартсе, но она решила проигнорировать разум, решила забыть и помнить только то, как он обнял её после, как он шептал что-то ей в шею. Лицо мокрое, рёбра треснули — она вспомнит его разорванную рубашку, какой был на вкус его язык, когда он поймал её губы и жадно впился в них. Как руки блуждали и бёдра покачивались, и как он отступил назад, освобождаясь, и смотрел на неё с таким ошеломляющим напором, что она почувствовала себя заклеймённой, привязанной, вновь обретённой.       — Вилка была у него во рту, — сказал он, откашливаясь, и торжествующе поднял её.

________________________________________________

      — Мы так и не дали имя дракону, — сонно говорит она, свернувшись калачиком на его тёплой груди.       Он крутит прядь её волос, заворожённый тем, как солнце ловит разные оттенки коричневого — калейдоскопические полосы огненной карамели и жжёной охры, окрашенные в жёлтый с золотом, с багряными полутонами, сияющими каштаново-красным в вечернем свете.       — А ему точно нужно имя? Он ведь уже вернулся в Швецию. — Его губы касаются мочки её уха, когда он говорит.       Она дрожит.       — У него должно быть имя, — шепчет она, лаская внутреннюю сторону его запястья.       Его пульс подскакивает, жилки голубых, как пудра, вен пульсируют под жаром её кожи.       — Как-то немного бессмысленно.       — Может быть, — отвечает она, проводя медленную, уверенную спираль вокруг его пупка, ногти задевают прядь жёстких светлых волос под ним. — Забавно, правда?       Он зевает.       — Что именно?       Она смотрит на него снизу вверх, запоминая угловатые черты лица, длину шеи, ширину плеч и галечно-розовую симметрию сосков.       — Что мы так сильно ненавидели друг друга, — говорит она, — когда учились в школе.       Он наклоняется, закидывает руку ей за ноги и перекатывает на себя, обхватывая руками изгиб её талии, когда она садится ему на колени.       — Ты ударила меня по лицу, когда нам было по тринадцать. У меня кровь шла целый час напролёт.       Она хихикает.       — Ты заслужил.       Он щипает её за бедро.       — Но почему это так забавно? Что мы ненавидели друг друга.       — Потому что ты когда-нибудь думал, как нам придётся измениться, чтобы в итоге закончить вот так, — объясняет она, неопределенно указывая на смятые простыни и порванную упаковку от презерватива. — Ты же наверняка думал, что мы слишком разные, так ведь?       Он двигает бёдрами.       — А разве нет?       Она постукивает по ямке между его ключицами.       — Нет, — говорит она, — мы одинаковые. Другие приоритеты, может быть, но… ты всё ещё эгоистичный, манипулирующий придурок, который далеко не так забавен, как он думает…       — О, заткнись, ты всё ещё…       — …жалуешься на всё, это нелепо…       — …властная маленькая всезнайка, ты терпеть не можешь ошибаться…       — …и постоянно фанатично соревнуешься, я даже не знаю, на кого ты пытаешься произвести впечатление…       — …такая всепрощающая, Мерлин…       — …немного по-издевательски, хорошо бы тебе быть повежливее с Невиллом…       А затем он наклоняется вперёд, чтобы прервать её…       И она поднимается, чтобы встретить его на полпути…       И это компромисс, и обещание, и…

________________________________________________

      Их первый поцелуй был несвоевременной ошибкой.       Второй был столкновением, хаотичным и беспорядочным, крушением на пути облегчения и освобождения — он было полон адреналина, похоти и медного привкуса недавно пролитой крови, следов слёз и синяков, и всё это казалось ужасно грубым и ужасно неправильным.       Третий был неловким и немного неуклюжим, а четвёртый был медленнее, глубже, был ответом на незаданный вопрос, и после него всё изменилось к лучшему. Их пятый, шестой и седьмой смешались вместе, размытая кульминация сотни несвязанных моментов, тысячи эфемерных желаний, и, конечно, был восьмой, и был девятый, десятый, двадцатый и сотый, и они были разными, все и каждый. Некоторые были милыми, а некоторые яростными, одни были наполнены смехом, а другие прерваны спорами, но это не имело значения. Никогда не будет иметь значения, потому что они знали, что всегда будет ещё один, что прежде, чем закончатся поцелуи, у них иссякнут числа, чтобы их сосчитать.

________________________________________________

      — Не могу поверить, что она передарила чёртов пылесос, — огрызается Гермиона, разматывая свой шарф от «Бёрберри» и бросая его на спинку дивана. — Прошёл год, долго ещё она собирается злиться?       Он похлопывает её по спине, рука задерживается на молнии платья.       — Она просто расстроилась из-за кольца, — утешительно отвечает он. — Её оскорбило, что ты не захотела получить его от неё.       Она замирает.       — А что насчёт тебя? Ты… оскорблен? Что мне ничего не нужно от твоей семьи?       Он пожимает плечами.       — Не особо, — честно отвечает он. — Существует не так уж много традиций Малфоев, в поддержании которых я заинтересован. По крайней мере, уже.       Её поза расслабляется.       — К тому же, — продолжает он, ухмыляясь, сплетая их пальцы и притягивая Гермиону в свои объятия, — как я могу быть оскорблен тем, что ты решила оставить кольцо, которое я купил тебе в Швейцарии? Это даже романтично по нашим стандартам, Грейнджер.       Невпечатлённая, она поднимает бровь.       — У нас, похоже, невероятно низкие стандарты.       Он целует её в кончик носа.       — Ниже некуда, — соглашается он, пригибаясь, когда она хлопает его по плечу.       Становится тихо — ничего, кроме далёких звуков заторможенного движения автомобилей и шумных поздравлений с Новым годом, умудряющихся проникнуть в тесную, укрытую ото всех атмосферу их квартиры.       — Но ей обязательно нужно было обернуть его в слизеринские цвета? Просто мне кажется это лишним, даже твой отец выглядел так, будто ему неловко…       Он целует её, чтобы заставить замолчать.       По большей части.