Poenitentia

      Аменадиэль застает ее дома. Он бледен и хмур, мнется и отказывается пройти внутрь, когда она рассеянно предлагает ему войти. С ним что-то не так, Хлои не слепая, пусть и давно уяснила, что ничего очевидного в этом семействе нет, поэтому она, все такая же застывшая на пороге, спрашивает без лишней скромности:       — Что с тобой случилось?       Аменадиэль улыбается ломано и печально, ведет непривычно сутулым плечом, в его глазах спокойная благодарность и принятие чего-то ужасного; он говорит:       — Могу я попросить тебя об услуге?       Вежливый в обиходе, Аменадиэль никогда не отвечает вопросом на вопрос, не уходит от темы и всегда честно признается, если есть что-то, о чем он не может упомянуть. Хлои поджимает губы, запрещая себе гадать без причины, осторожно кивает.       — Я буду благодарен, если ты навестишь Люцифера. Чем скорее, тем лучше.       — Что-то случилось.       Аменадиэль не отвечает. Он всегда хорошо контролировал себя, но сейчас его улыбка едва заметно трескается в уголках, а блуждающий взгляд выдает его с головой.       — Да, - уверенно говорит Хлои, проигрывая себе и теряясь в догадках, - конечно, дай мне минуту собраться, и мы…       Одновременно с этим она оборачивается в поисках ключей от машины, куртки и сумки – завтра у нее выходной, и ее мания порядка дала сбой в угоду усталости. Когда она оборачивается, Аменадиэля в дверях уже нет. Дверь нараспашку раззявила пасть в сероватую ночь, и ни удаляющейся фигуры, ни звука шагов по щебенке. Хлои невольно кривит губы и неуютно ведет плечами. Каждый член этой семьи стоит друг друга.       В «Лаксе» ни души. Она уже видела это место таким, но от несоответствий ожиданиям все равно бросает в непроизвольную дрожь, потому что «Лакс» - отражение настроения хозяина, а его затишье всегда предвещает бурю.       Даже приветственный перезвон лифтовых колокольчиков кажется неестественно громким. Пентхаус не встречает дружелюбными фортепианными аккордами, не смущает чужим громким наслаждением, не отталкивает неприветливо затянутой в чехлы мебелью. Зато щедро делится историей пустого бессильного гнева: бутылочным стеклом на полу, разгромленной мебелью и окровавленной рубашкой - вишенкой на торте пугающего беспорядка.       Хлои нужно мгновение, чтобы заставить свой голос не дрожать.       — Люцифер? – она зовет его и одновременно боится увидеть, хотя уверяет себя, что Аменадиэль не оставил бы своего брата истекать кровью. Люцифер не отзывается, но ей чудится движение на балконе. Коп в ней тоскует по успокаивающей тяжести пистолета в руке, хоть это и смешно, потому что не она сейчас в опасности.       Доверяя своим инстинктам, она выходит на балкон. Слова замирают в спазмированной глотке в то же мгновение, когда она видит Люцифера.       Он стоит спиной к ней, обнаженный по пояс. На открытых участках кожи явные следы борьбы, на первый взгляд да в плохом освещении – ножевые, пусть и не смертельные. Но она впечатлена ни этим.       Люцифер, пусть руки у него и не сложены в молитвенном жесте, говорит с богом. Так, как это делает Элла – без официоза молитвы. Он проклинает его и себя, повторяет как мантру: «зачем, зачем? Как ты мог нам позволить, дорогой Бог? Треклятый Отец, как ты мог?». В его словах не страдания обиженного, в них пугающая, монструозная сила ненависти, он срывается на крик, полубезумный и бессильный.       Первый инстинкт Хлои – бежать. Уйти, найти себе оправдание, оставить его одного, потому что ей здесь сейчас места нет. Но она, как всегда упрямая, стоит, вмороженная в пол.       Плечи Люцифера дрожат. Его крик многократно отражают стены, и он звенит в них зеркальным проклятием на владельца, несмешной шуткой небрежности.       Хлои втягивает воздух сквозь сведенные зубы. Зовет несмело:       — Люцифер?       Он вздрагивает, будто невидимый палач щедро огрел его кусачей плеткой по спине, оборачивается, и секунду Хлои кажется, что в его глазах нет узнавания.       — Детектив? – он осип. Ему почти отказывает его ловкое изящество, когда он, до этого вжимающийся грудью в перила, оборачивается к ней – жест защитный, и Хлои в ответном успокаивающем поднимает руки, - что вы тут делаете?       — Давай зайдем внутрь, - Хлои не допускает в своем голосе мягкости, которая, как она думает, может задеть его еще сильнее, говорит в привычной себе спокойной манере, и это работает: Люцифер сглатывает, кивает и послушно следует за ней, дальше от обрыва перил и зарева неба Лос-Анжелеса – она не оборачивается, но слышит его голые ступни.       — Детектив, я должен объясниться, - начинает он, наверняка имея в виду свой внешний вид и беспорядок, но Хлои отрицательно качает головой, останавливается посреди рукотворного хаоса у чудом уцелевшего дивана.       Люцифер на нее не смотрит. Упрямо отводит глаза и сжимает местами лопнувшие губы в тонкую полосу. Именно тогда она для себя решает: она хочет во всем разобраться, она найдет в себе силы выпытать и выслушать, но не потому, что не доверяет ему, а потому что хочет помочь.       — Ты поссорился с братом? – наугад бросает Хлои, проводя параллель между неестественным Аменадиэлем у себя на пороге и Люцифером, как всегда чересчур драматичном. И видит, что попала в точку, потому что Люцифер снова дергается, кривит дрогнувшие губы – она давно заметила, что они самая выдающая его эмоциональность часть.       — Вам не стоит беспокоиться об этом, детектив, - конечно он упрямится. Хлои давит в себе ответное раздражение, потому что ничего другого ожидать и не приходилось, и раз она решила поиграть в того, кто отпускает чужие грехи, ей нужно все ее терпение, чтобы собственный взрывной нрав ничего не испортил.       Люцифер наверняка видит в ее глазах эту решимость, а может просто успел узнать ее, а потому вздыхает совсем не по-люциферски безнадежно, ведет избитым плечом и оседает на скрипящей кожей диван. Она уверена, что его лицо опухло и глаза покраснели совсем не от чужого кулака, и пользуется его податливостью, садится рядом, заключая в тепло собственных ладоней его подрагивающие пальцы.       — Ты можешь поделиться со мной тем, что случилось, - настаивает она. А Люцифер все так же болезненно кривится, подрагивает от сдерживаемого нервного смеха, сам себя своим поступком уничтоживший, оставивший в сырой могильной земле часть чего-то, что позволяло ему в тайне ото всех считать себя не таким уж провально-невозможно плохим.       — Люцифер.       Хлои видит зарождающуюся истерику. Ее присутствие и тёплые руки на его руках убийцы (она не должна быть с ним, здесь, ей с ее врожденным стремлением к справедливости нечего делать рядом с братоубийцей), держат его наплаву, не дают задохнуться совсем, и он ненавидит эту пытку и благодарен ей одновременно. Он хочет, чтобы все это закончилось.       — Как там правильно? Простите меня, детектив Хлои Деккер, ибо я согрешил. Два часа назад я убил собственного брата, чтобы спасти вам жизнь.