Искуситель

Антон Макарович Никитский был в меру состоятельным человеком. Имел он к зависти других людей новенький Land Cruiser белого цвета, просторную квартиру, пусть и не в центре города на набережной реки Волги, но в приличном спальном районе города, и любовницу, с которой проводил раз в неделю ночь любви, так как всё остальное время занимала другая любовница — высокооплачиваемая работа на крупном предприятии в должности начальника службы экономической безопасности, которая досталась в наследство от бывшего тестя. Внешность Антон Макарович имел приятную, чем располагал к себе оба пола: и мужского, и женского. В тридцать пять лет он был всё ещё атлетически сложенным, с кубиками пресса на животе, широкими развёрнутыми плечами, а также бицепсами, трицепсами там, где им и полагается быть. Светлые прямые волосы были коротко стрижены, так как считал, что начбезу нужна не только военная выправка, но и короткий ежик на голове. С любовницей он встречался по субботам в дорогом ресторане недалеко от его дома, чтобы удобнее было возвращаться в постель. За ужинами они отведывали вкусную европейскую кухню, выпивали по бокалу неизменно дорогого вина, после чего прогуливались по вечернему городу, настраиваясь на романтичную ночь. Девушка была достаточно мила и умна, не пыталась быть излишне навязчивой, не заговаривала о свадьбе и детях, и, видимо, поэтому они встречались уже больше года. А возможно, и потому, что Никитский сам стал задумываться о жене, о детях, и уже как месяц решался сделать ей предложение и даже колечко прикупил с бриллиантом. Колечко лежало на белой атласной подушечке в красной бархатной коробочке, а коробочка стояла рядом с ножкой хрустального фужера для шампанского на столе в ресторане, за которым и сидел в ожидании принцессы уже как полчаса Антон Макарович. А принцессы всё не было и не было, так что он заскучал и, чтобы не было так скучно, пролистывал новостную ленту в телефоне, пока тот неожиданно не зазвонил, выводя начбеза из транса. — Антоша, прости, но я встретила любовь всей своей жизни, — защебетал радостный голос любовницы. — У нас бы всё равно ничего не получилось, а тут он… А я… Ну ты должен меня понять и простить — это же любовь. Самое обидное во всём этом монологе было то, что у них якобы ничего не получилось бы всё равно, а он, наивный дурак, и колечко купил, не с чем-нибудь, а с бриллиантом, и даже замуж решил позвать и распланировал их совместную жизнь с детьми, ну если и не до смерти, то на много лет вперёд. Сразу стало грустно и обидно. Официант принёс заказанный заранее ужин и шампанское, и он от тоски по несбыточной мечте опустошил бутылку с игристым, отмечая его кислый вкус, как самый противный из всех. — И как только эту хрень дамочки пьют? А дальше была компания с пузатым бокалом коньяка за стойкой бара. Сколько их было выпито, Антоша так и не смог бы сказать, человеком он был непьющим, потому такой казус с ним случился впервые. Голова раскалывалась, виски пульсировали, глаза не хотели открываться, но ужасно хотелось в туалет, чтоб опустошить полный мочевой пузырь, а ещё выпить холодненькой минералочки, орошив тем самым "пустыню Сахару" во рту. С левого боку что-то заворочалось, пытаясь встать с кровати, и только радостно в сознании мелькнуло «Лёля вернулась», как голос с басами рявкнул: — Ссать хочу. Приоткрыв резко один глаз, Антон Макарович успел заценить на выходе из спальни длинные волосатые ноги, крупный член, бодрым маятником раскачивающийся при ходьбе, и округлую упругую задницу. Почему-то подумалось: «Слава Богу, не волосатую». Область вокруг члена, кстати, тоже была безволосой, и Антон Макарович, приподнимая одеяло и скашивая глаза на своё добро, приоткрывая второй глаз, в эту минуту надеялся, что безволосость не заразна, и его мохнатые, но милые кудряшки за ночь никуда не делись. — На месте, — радостно и с явным облегчением прошептал он, но тут же задумался, почему он, собственно, без трусов — привычки спать без них у него отродясь не было, даже когда Лёля оставалась. Пока он думал о нижнем белье, парень вернулся из туалета, завалился на свободную половину кровати, накрылся одеялом и продолжил спать. В голове было одновременно и много мыслей, и между тем — ни одной. Парень не казался ему знакомым, чтобы вместе спать, да и со знакомыми он никогда не просыпался в одной постели. «Может, напился так, что пожалел бездомного, — рассуждал он, — но вот почему они спят без трусов, и почему вместе?» Организм напомнил в очередной раз о себе, и Антон Макарович решил более ему не сопротивляться. Коснулся ногой пола, как сразу зацепился большим пальцем что-то неприятное и инородное. Раскрыл глаза и увидел то, что меньше всего ожидал увидеть. Да что тут говорить — он этого совсем не ожидал увидеть! Использованные презервативы в количестве двух штук вальяжно лежали на полу и так и кричали о том, что хозяин удовольствие получил. Кровь отлила от лица, руки — ноги сделались ватными, и он решил ещё немножечко полежать с закрытыми глазами, авось — это дурной сон, и когда проснётся, ничего вокруг неожиданного не будет. Лежать долго не получилось — туалет настырно звал к себе. Прислушиваясь, Никитский тихонечко поднялся — кроме головы ничего не болело, и настроение немного поднялось — значит, не его сегодня ночью трахнули, и, значит, с этим уже можно даже жить — один раз не пидорас. Как говорится, хуй не морковка, не сотрется, а то, что тылы целы, грело душу. Полчаса спустя, он, свеженький после душа, пил свежезаваренный кофе, заедая вкусным бутербродом с семгой, и нет-нет да прислушивался, проснулся ночной гость или нет. Ни телевизор, ни планшет включать не хотелось. Тишина, конечно, нагнетала, но по-другому он себе всё это не представлял. Ожидание затягивалось, нервы натягивались, и всё же тот момент, когда парень проснулся и вошёл в кухню, облокотившись об косяк двери, он пропустил. — Привет! — Парень улыбался, а у начбеза затряслись руки, и он был вынужден поставить чашку на стол, чтобы не уронить. «Слава Богу, в джинсах», — только и успел подумать он, как парень оттолкнулся от косяка, прошёл к нему, обхватил со спины поперёк груди, потёрся щекой о его ёжик на голове и поцеловал в уголок губ. — Приготовишь мне кофе? Незнакомец сидел за столом, улыбаясь ему тёплой улыбкой, пока кофемашина готовила очередную порцию Эспрессо. Антон Макарович стоял рядом с ней, нервно постукивал по столешнице пальцами, жевал губу и пытался понять, что не так? Посему получалось, что всё не так, но вот как выйти из этого, никак не представлял. Он внимательно посмотрел на парня, оценивая его внешние данные, для себя решив, что, если бы был ценителем мужской красоты, то посчитал бы его по-мужски красивым. И челюсть, и нос, и глаза, и мускулы были при нём такими, как надо, и даже длинные волосы, собранные на макушке в пучок и сбритые на висках, не портили вид. Автомат дал о себе знать звуковым оповещением, что кофе готов. Антон очнулся от своих дум, поставил чашку перед гостем, решая, что всё же стоит познакомится. — Тебя как зовут? Парень такого вопроса явно не ожидал. Улыбка сползла с губ, плечи поникли, в голубых глазах появилась печалька. — Алексей. Парня стало почему-то жалко, но Никитский всё же решил идти до конца. — Прости, я вчера немного перебрал и совсем не помню, что было, — начал оправдываться Антон, как ему показалось, деликатно, всё же начбез был хоть и прямолинейным человеком и малоговорящим, но достаточно воспитанным. Чашка стукнулась со звоном о блюдце, васильковые глаза сверкнули обидой, и Алексей поднялся со стула, идя в направлении спальни, бухтя себе под нос: — Вот знал, что с Антонами связываться нельзя, все без исключения гондоны! Через пару минут хлопнула входная дверь, оставляя Антона Макаровича в тишине и одиночестве. — И ничего Антоны не гондоны, что за стереотипы? Целый день болела голова, всякие дурные мысли лезли в неё, вспоминая красивого улыбчивого Алексея, и напрочь позабыв об изменщице Лёле. Он пытался отвлечься от них просмотром фильмов и передач, чтением книг и статей, лепкой пельменей и нарезкой салатов, отмечая, что с последними погорячился, и надо будет половину сбыть сестре, та точно будет рада. Так и не придя в себя, он лёг спать. Уснул быстро, но и тут его поджидал сюрприз: Алексей с гордо поднятым членом, лукавой улыбкой и почему-то рожками на голове заманивал Антона в эротическое путешествие, полулёжа на черных шёлковых простынях, облокотившись на воздушные подушки и широко раздвинув ноги, приглашая к себе. Когда Антон почти сдался, коленом ступив на кровать, Леша ловко перевернулся, спина изящно прогнулась, а хвост с кисточкой на конце сместился влево, открывая расщелину со сжатой розовой звёздочкой взору Антона. Начбез ухватился за игривый хвост, потянул на себя. Лёшик ещё больше раскрылся, сверкнув алым блеском в глазах. Дальше всё было как в лучших фильмах для взрослых — начбез натягивал демонёнка по самые яйца, протыкая его, словно стрела Амура, порыкивая басом, а тот голосисто и душевно стонал, принимая в себя жезл любви. Секс-марафон затянулся на всю ночь, поэтому Антон Макарович проснулся не выспавшись, проглотил бутерброд с кофе и умчался на работу. Работа днём отвлекала, а вот ночью опять приходил дьяволёнок-инкуб Лёшка и склонял к непотребному гейству стойкого натурала в лице начальника службы безопасности. И хотелось уже обезопасить не только любимую работу, но и себя любимого, так как аппетит пропал, глаза ввалились — вид, в общем, был измотанным, как будто годами не отдохнувшим. — Голубчик, может вам отпуск взять, в санаторий съездить? Путёвку мы вам организуем за счёт предприятия в прекрасном доме отдыха, такому ценному кадру как вы всё самое лучшее, — обеспокоенно говорил генеральный, неделю наблюдавший за состоянием своего сотрудника, а Антону Макаровичу думалось: «Может, и вправду на отдыхе полегчает?» Главному он сказал, что подумает, а сам отправился к себе — новых сотрудников на безопасность, которых прислали в очередной раз кадровики, он тестировал сам, не доверяя никому. У кабинета никто не толпился, до приёма оставалось минут десять, и Антон Макарович решил порадовать себя кофе, изучая анкету нового специалиста. — Двадцать шесть лет, не женат, не привлекался, дипломированный специалист с высшим техническим образованием, совершенное владение трёх языков: английский, французский и китайский, прописка в черте города, — читал он, отхлёбывая из белой чашки с золотой каёмкой крепкий кофе. — Прям не человек, а ангел, да к тому же вундеркинд, а глубже копнёшь, окажутся невыплаченные алименты, кредиты, да статья за хулиганство, хорошо если по малолетке, в придачу. Интересно, писать иероглифами на китайском он тоже в совершенстве может? — Могу. Начбез поперхнулся от неожиданности и только хотел возмутиться, что кабинет начальника — это не проходная в сторожке, где каждый может пройти, показывая в воздух удостоверение, а надо стучаться в дверь, прежде чем войти, как наткнулся на васильковый взгляд. Почему-то вспомнились рожки и хвост. Захотелось проверить. Рогов на голове ожидаемо не обнаружилось, а вот хвост так и остался для Антона Макаровича загадкой — есть он или нет. «Что за глупости, какие, к чёрту, рога и хвост?» — подумал он, приходя в себя. — Присаживайтесь, — указал он на свободный стул и отставил чашку с блюдцем в сторону, чтобы не мешались. Правильнее было начать разговор со знакомства, но как быть, если они знакомы? Опять познакомиться? Пару минут Антон молчал, обдумывая. Алексей сидел напротив, старался не улыбаться, но края губ подрагивали и упрямо лезли вверх. Смотрел он на начбеза уверенно, а вот тот уверен в себе совсем не был, так как воображаемый хвост ему упрямо не давал мыслить. — Антон Макарович Никитский, начальник службы безопасности, — наконец представился он. — Алексей Асмодеевич Хвостов. Глаза у начбеза если бы могли, то обязательно вылезли из орбит, рот от удивления открылся, хорошо, мух не было. Вид был донельзя глупый, и Никитский его быстренько захлопнул, поспешно сверяя полученные данные на бумаге с озвученными. Асмодеевич, да ещё и Хвостов, вот как теперь с этим прикажете жить? А вдруг хвост всё же есть? — А почему Алексей? — Так мама назвала, пока отец был в отъезде, — коварно улыбнулся тот. Глаза сверкнули, правда, не пламенем, и начальник безопасности ненадолго успокоился. — А кто у нас мама и папа? — Мама домохозяйка, папа предприниматель. — Чем занимается? — Торговлей. — Чем торгует? — с упорством допытывался Никитский, пытаясь на чём-то поймать Хвостова, а вот на чём, и сам не ведал. — Антон Макарович, а какое отношение мой отец имеет к моей будущей работе, или тут все получают её только благодаря своим связям и родственникам? Начальник безопасности и сам понял, что вопросы задавал слишком личные, поэтому смущение решил запить остывшим кофе. Задал дополнительно несколько вопросов по существу, после чего поставил свою подпись с пометкой «согласовано». А после ухода Алексея некоторое время пытался найти информацию о предпринимателе с говорящем именем Асмодей Хвостов, но, к сожалению, ничего путного не нашёл — предприниматель был, а вот чем занимается не было. Лёша так и продолжал приходить по ночам во снах, соблазняя мужчину развратным телом, движениями, отчего тот по утрам просыпался на смятых простынях, залитой спермой, но со стояком, как в период пубертата. Антон уже и снотворное пил, и коньяк — не помогало ни то, ни другое, тот всё так же с упорством приходил, разводил широко ноги и зазывал к своей жадной дырочке, обнимая левую ногу хвостом. Хвост сводил с ума. Хотелось до безумия держать его в руках, предварительно накрутив на запястье, а после погружаться в жаркую бездну, выцеловывая позвонки на спине и вытрахивая из Лёшки протяжные стоны. Всё это было ночью во сне. В реальности днём Хвостов вёл себя целомудренно. Носил приличный модный костюм, галстук и начищенные до блеска туфли. И даже в таком виде пучок на голове ему безумно шёл, делая его мужественное лицо немного милым. Девушки стайкой вились вокруг него — Лёша оказывал знаки внимания абсолютно всем в равной степени, никого не выделяя, а начбез, глядя на всё это, почему-то злился и скалился, нехорошо прищуривая глаза. В текущую субботу ресторан был наполовину пуст, как сказали бы рестораторы, в очередной раз огорчаясь, что нет наплыва посетителей, но для Никитского он был наполовину полон, что радовало. Толпы людей не ходили между столами, да и звук соприкасающихся фужеров и вилок с тарелками не был слышен сквозь тихую мелодию, которая создавала уют. Антон медленно потягивал янтарный коньяк, обхватив пузатый бокал, слушая грустную музыку и потихоньку вместе с ней грустя. Вот почему у других в его возрасте есть жена, дети, собака, а у него даже кота нет? Почему другие нашли для всего этого время, а он даже жену не смог удержать, да и любовницу тоже, и та, и другая, пока он усердно работал, нашли любовь всей своей жизни и ушли от него. Вот почему других любят, а его нет? Или он не там ищет? Или, может, он как та перевалочная база, с которой удобно до поры до времени, а, найдя свой белый теплоход, сразу отчаливают, уходя в кругосветное путешествие? Вот нисколечко не хочется быть перевалочным, а хочется быть не просто теплоходом, а лайнером, и с капитаном на помосте. Тут немного нетрезвые мысли Никитского спохватились, что он надумал чего-то не того. Какой на хер капитан — капитанша! Но капитанша фантазироваться упорно не хотела, и виделись ему только её отдельные фрагменты: длинные волосы, собранные почему-то на макушке в пучок, большая грудь пятого размера, ой, нет, лучше первого, да и пусть без неё, так даже лучше, стройные ноги — волосатые, и волевой подбородок. Капитанша была хороша и кого-то напоминала, затем подмигнула голубым глазом и тихо проговорила басом: — Привет! Начальник экономической безопасности как-то не по статусу икнул, чем очень смутился. — Здрасте! — Антон Макарович, да вы пьяны, — улыбнулся бесовски Хвостов, усаживаясь рядом с ним за барную стойку и заказывая себе того-же коньяка, что и Никитский. Алексей был чертовски хорош, даже не хорош, а чертовски красив в своём приталенном костюме с узкими брюками и ослепительно белоснежной рубашке. Галстука не было, зато были расстёгнуты верхние пуговицы в количестве аж трёх штук, Никитский посчитал, что выглядело тоже чертовски сексуально. Да что говорить, в Хвостове всё было сексуально: и васильковые глаза, и пухлые губы, которые всегда ему улыбались, и причёска в виде пучка на макушке, который срочно захотелось развязать и запустить в светлые, густые волосы свои пальцы, покалывающие от желания. Но желания остаются желаниями, чтобы не сбываться, поэтому Антон Макарович взял себя в руки, хоть и не совсем трезвые, но всё же взял. — Ник-как н-нет, — проикал мужчина и решил запить икоту оставшимся на дне коньяком. Не вышло, а план был хорош. — Воды принесите без газа, — попросил Алексей бармена, указывая глазами в сторону Никитского, куда тот должен был поставить стакан. — Спасибо, Алексей, — поблагодарил Антон, как только вся вода была выпита, а икота отпустила. — Ты настоящий друг. — Только друг? Вопрос смутил, и он решил не отвечать на него, а вместо этого ещё заказать сто грамм коньяка. Бармен почему-то посмотрел на Хвостова, Алексей покачал головой из стороны в сторону, что означало «нет», и бармен удалился. — Вот что вы себе позволяете? — набычился тут же начбез. — Думаю, вам достаточно, Антон Макарович, а то опять всё забудете. — Что забуду, если и помнить, то нечего? — не сдавался он, хотя прекрасно всё помнил, и утро, и сны, но вот первую встречу точно забыл. — Всё-всё, — улыбнулся Лёша, подхватил под руку вяло сопротивляющегося начбеза и повёл на выход. Пока шли домой, прохладный ветерок немного отрезвил. Антон почувствовал себя снова молодым и счастливым. Он шёл, вдыхая свежий воздух, не замечая, что на пару шагов от него отстаёт коварный соблазнитель с рогами и хвостом, а может, и замечал, потому и был счастливым, кто его знает. Полная луна ярко светила, помогая освещать землю не только малочисленным звёздам над городом, но и жёлтым фонарям. Никитский посматривал на неё и то и дело вздыхал, думая, что за последнее время совсем расклеился, превратившись из жёсткого принципиального начбеза в какую-то няшную фиялку, которой вдруг тоже захотелось любви. Когда входная дверь закрылась, а чужие руки крепко оплели его тело, он не стал сопротивляться. Сначала были горячие поцелуи в шею, а затем, когда он развернулся к искусителю лицом, в губы. Руки были везде, и, казалось, их не две, а больше, так было хорошо со всех сторон. В какой момент его успели раздеть, он не запомнил, только очнулся уже на прохладных чистых простынях с широко раздвинутыми ногами. Член погружался в горячий рот инкуба-Лёши, и это было чертовски приятно. Антон и не помнил, чтобы за всю жизнь он с кем-нибудь из своих бывших так трахался, и если подумать, то все его бывшие были женщинами, поэтому и не вспоминалось. Всех крутил-вертел он, да и то не всегда, а тут крутили его, делая приятное всему телу, хорошо хоть не трахнули. Мысль была настолько растекающейся по времени, что очнулся он как раз с членом в заднице. Затрепыхал, попытался вырваться, но чужой ствол проехал по простате, и тело уже затрепетало от экстаза, выгнулось, подалось вперёд, а из горла вырвался восторг. Казалось, кайф был вечным, поскольку длился он если не всю ночь, то где-то около, сколько раз кончили вместе, а сколько порознь, Антон бы даже сказать не смог. Уснул он, сытый и довольный словно кот. Ночью он спал отлично, поскольку за долгое время ничего не снилось. Утром, а может, уже и днём, проснулся с ясной головой, выспавшийся и бодрый. И только хотел раскрыть глаза, как на другой половине кровати завозились, откинули одеяло, резко вскакивая с неё со словами: — Ссать хочу! Антон одним глазом подсмотрел волосатые ноги, бодрячком стоящий член и упругую задницу, отмечая, что за пару недель они не изменились, и только хотел заняться самоедством, как инкуб и Лёша в одном флаконе вернулся, грозно посмотрел и сказал: — И только попробуй сказать, что ничего не помнишь! Никитский смущённо заморгал, отвернулся от пронзительного василькового взгляда. Взор проехал по зеркалу, тут же цепляясь за рога, хвост и кровавое пламя в глазах Алексея. Нервно сглотнув, зажмурился, открыл глаза — ничего не было. «Ну и привидится же!» — засмеялся он про себя, облегчённо вздохнув, цепляясь за мысль, что на него всё ещё действует эмоциональный фон эротических снов. — Не скажу, — скорее прошептали его губы. Где-то на задворках души маячило небольшое сожаление о несбыточном хвосте, и, затолкав его подальше, подумал: «Не в хвосте счастье». Алексей же, целуя, сверкнул костерком: «Будут любимому и рога, и хвост, и даже почти вечная жизнь вместе».