Let it snow...

      Снег валил стеной, тяжёлый и влажный, кружа в воздухе плотной завесой. Он прилипал к одежде, оседал на ресницах, и от этого мир вокруг превращался в размытое пятно, в картину ребёнка, который переборщил с водой и случайно смазал все краски в грязно-серый цвет. Ветер дул в лицо, хлёсткий, с привкусом холода, забираясь под пальто и доводя Оливера до предела терпения. Он стоял на ступенях вокзала, глядя на бесконечный поток снежных хлопьев, и молчаливо ругал этот город, эту погоду и саму необходимость быть здесь.       Снегопад не просто раздражал. Он выводил из себя. Ботинки скользили по наледи, чемодан застревал в сугробах, и стоило Оливеру чуть ускориться, как снег тут же залетал в лицо, прожигая кожу. Он поднял воротник, но это не помогло. Город, в который пришлось вернуться, встречал агрессивно, словно бы зная, что Оливер не хочет здесь оставаться.       Он раздражённо толкнул чемодан, который застрял в снежной жиже, и едва не потеряв равновесие, пробормотал сквозь зубы, с трудом поднимая багаж на очередной поребрик:       — Чудесно. Почему всё, абсолютно всё сегодня должно быть против меня?!       Поездка и без того была невыносимой. Отец умер, оставив после себя неразрешённую проблему в виде старой, заброшенной собственности, с которой нужно было что-то делать. Как единственному ребёнку, ответственность легла на плечи Оливера. Когда мать позвонила с мольбой помочь, он не смог отказать. Но теперь, брести сквозь метель, мокрому, замёрзшему и злому, казалось слишком большой ценой за чувство долга.       Он остановился на углу, пытаясь сообразить, куда идти. На часах было уже поздно, а снегопад усиливался. План созрел быстро, на удивление простой — доехать до дома отца, осмотреть состояние, возможно, переночевать и уехать как можно скорее. Вот только такси в такую непогоду оказалось невозможно найти, а идти пешком приравнивалось бы к самоубийству.       Привокзальный рекламный щит с предложением о жилье пробился сквозь снежную пелену, как восьмое чудо света, а потому Оливер тут же зарылся в телефон, изучая карту. Дом находился совсем недалеко, и идти туда оставалось единственным разумным вариантом.       Ботинки давно промокли, снег забился в щели подошвы, а пальцы, стиснутые на ручке чемодана, постепенно немели от холода.       Город, который Оливер помнил с детства, вдруг причудился совершенно незнакомым, чужим и неуютным. Когда он уехал десять лет назад, он думал, что навсегда запомнит узкие улочки, желтоватый оттенок фонарей, запах выпечки из закусочной под окнами дома и гул ругающихся соседей. Но теперь же до боли знакомый город походил на равнодушного незнакомца, который даже не взглянет, стоит его только попросить о помощи.       Через двадцать минут блуждания в снежной буре удалось добраться до нужного дома. Крутую крышу щедро укутало белое одеяло, пряча от глаз чужаков. Сквозь окна, обрамлённые инеем, пробивался тёплый свет, от которого снег вокруг искрился. Маленькая тропинка, практически незаметная под толстым слоем снега, вела к двери, украшенной зелёным рождественским венком с алыми ягодами. Дом выглядел как картинка с открытки, которую кто-то случайно отправил не туда. Оливер был готов выскрести ногти об эту дверь, лишь бы попасть внутрь.       Он поднялся на крыльцо, ногой оббил снег с ботинок, и, вздохнув, нажал на звонок. Долгое молчание заставило его усомниться, что гостей ждут в такой час, но дверь вскоре распахнулась.       На пороге стоял мужчина. Высокий, в свитере ручной вязки. В его карих глазах прятались отблески огоньков камина, пляшущих где-то в глубине дома.       Первое, что почувствовал Оливер, — тепло, просачивающееся наружу. Второе — болезненное дежавю. Лицо хозяина оказалось до ужаса знакомым. Мужчина смотрел на гостя с прищуром, пытаясь соотнести образ с воспоминаниями.       — Оливер? — прошептал он, заставляя десяткам забытых моментов ворваться в память.       Нет, невозможно! Не здесь. Не сейчас. И уж тем более не при таких обстоятельствах!       — Лукас, — прошептал тот в ответ. Сердце подскочило к горлу, разбивая слова вдребезги. Всё, что он собирался сказать — или не сказать, — казалось глупым и неуместным.       Лукас стоял перед ним, как будто все эти годы, которые их разделяли, были не более чем часом, пролетевшим без последствий. Но в его уставшем взгляде, в чертах лица, в проявившихся морщинках, застыла та самая реальность, от которой Оливер убегал столько лет.       — Не ожидал, — прокашлялся Лукас, отступая в сторону и приглашая войти. — Заходи, такой буран…       Оливер шагнул через порог, ныряя в тепло и позволяя его волне смыть остатки ледяного воздуха. Он моргнул, стряхивая с ресниц растаявший снег. Глаза, привыкшие к завирухе, медленно адаптировались к яркому свету комнаты. Холодная влага скользнула по спине, как только он расстегнул пальто с чуть залипшими от снега пуговицами.       — Чёрт, — вырвалось у него после попытки пошевелить замёрзшими пальцами. Кожа покалывала, как от тысяч крохотных иголок.       Он поставил чемодан в угол, машинально пригладил волосы, с которых уже начали стекать капли, и снял шапку. Волоски на затылке, покрытые инеем, прилипли к коже. Ботинки хлюпнули, оставляя на полу тёмные следы, которые Оливер раздражённо попытался стереть носком. Влажный шарф, обмотанный вокруг шеи, больше напоминал тряпку.       — Давай, я возьму, — раздался знакомый голос, и Оливер поднял взгляд.       Лукас уже подошёл ближе. Он протянул руку, но Оливер замешкался, боясь передать ему свои вещи. Вовсе не по той причине, что он испугался, или потому что не хотел напрягать хозяина дома, а потому, что всякий жест давался с трудом, да и казался уж слишком личным.       — Ты выглядишь, как сосулька, — Лукас хмыкнул, обойдя его, и снял пальто прямо с его плеч.       Оливер не успел возразить. Он посмотрел на свои руки и растёр ладони, вырываясь из ледяного оцепенения, но уступая место болезненной пульсации. Где-то у камина потрескивал огонь, и это был, пожалуй, самый приятный звук, который он слышал за последние несколько лет.       — Садись, — Лукас кивнул на кресло у камина.       — Спасибо, — он натянул рукава свитера чуть выше ладоней и побрёл к тёплому уголку.       — Всё ещё любишь снег? — Лукас спросил это как-то слишком спокойно, даже неуместно.       Оливер посмотрел на него из-под ресниц. Он оценил его попытку заговорить о чём-то неважном.       — Люблю. На картинах.       Лукас рассмеялся, и звук его смеха, беззаботного и заливистого, странно успокоил Оливера. Мороз, застывший в его сознании вместе со страхами и сомнениями, отступил, оставляя за собой растаявшие лужи.       Он просто сидел, глядя на огонь, снова и снова прокручивая их диалог. Ничего ценного, ничего значимого, но сам факт, что он снова смог воочию увидеть и услышать Лукаса, сводил с ума. Хотя тот уж давно замолчал, увлёкшись своим делом — то ли ставил чайник, то ли искал что-то на кухне. Оливер отказывался верить, что судьба завела его именно сюда. В дом Лукаса. К тому самому Лукасу, который когда-то перевернул его жизнь вверх дном.       Оливер невольно улыбнулся, вспоминая, как впервые увидел его — тогда ещё восемнадцатилетнего, с растрёпанными волосами и покрасневшими от недосыпа глазами. Он был его учеником. Ярким, порывистым, умным, но таким неуправляемым. Оливер только начинал преподавать, полон идеалов и желания быть для своих студентов не просто наставником, но и вдохновением, примером. В то время как Лукас воплощал собой то, что вдохновить невозможно. Его дерзкие вопросы, постоянные опоздания, вечные попытки оспорить любое слово учителя сводили Оливера с ума.       Но было что-то ещё. Под этой маской небрежности скрывался острый ум, талант и чувство юмора. У него был дар видеть вещи иначе, находить решения, которые поражали своей простотой и изяществом, из-за чего постепенно Оливер перестал воспринимать его как источник проблем. Он отчаянно старался рассмотреть в нём нечто большее, чем просто талантливого подростка, который пускает жизнь на самотёк.       А потом пришли чувства.       Ожидание новой встречи терзало душу, а постоянные споры переросли в удовольствие. Взгляд стал задерживаться на губах смышлёного юноши чуть дольше, чем полагалось бы, особенно, когда тот улыбался в ответ. Это было опасно, неправильно — и он знал это.       — Что-то не так? — голос Лукаса вывел его из мыслей.       Оливер резко поднял голову. Лукас стоял в дверях с чашками чая в руках, одна — с изношенной эмалью, другая — скорее всего новая, купленная недавно. Он выглядел так расслабленно и привычно, как будто прошедших лет попросту не существовало.        — Нет, — ответил Оливер, опуская обратно голову, хотя это было неправдой. Всё было не так.       Лукас подошёл ближе, протянул ему чашку, а затем устроился в кресле напротив. Несколько секунд они молчали. Оливер ощущал на себе взгляд, изучающий, пытливый, такой же, каким он был в те времена, когда Лукас любил проверять его терпение на прочность.       — Я надеялся, что мне не придётся возвращаться, — заявил он, не выдержав.       — Или ты надеялся, что мы не встретимся? — без осуждения уточнил Лукас, отпивая из чашки.       — Нет, дело в другом. Я надеялся, что никогда не вернусь в этот город.       Лукас хмыкнул, и в комнате воцарилась тишина.       Оливер помнил всё слишком отчётливо. В тот год, когда их общение стало ближе, чем у других женщин и мужчин, он понял, что ситуация выходит из-под контроля. Лукас начал задавать вопросы, на которые Оливер не мог ответить. Его юношеская уверенность переросла в нечто большее, и он сам становился смелее, то намекая в разговорах, то «случайно» прикасаясь рукой.       Оливер был ошеломлён и испуган. Он знал, что чувствует к Лукасу, но понимал абсурдность происходящего. Он был его учителем, старше, ответственнее, но полностью облажался, когда вместо того, чтобы разобраться в своих чувствах, сбежал.       Он уволился, собрал вещи и уехал в Лондон. Так велел разум, так было правильно, так было лучше. Карьера архитектора стала спасением. Оливер убедил себя, что новая жизнь — единственный способ избавиться от чувств, которые стали для него непосильной ношей.       И вот теперь он снова здесь, напротив человека, которого пытался забыть, но так и не смог.       Оливер нервно поправил рукав свитера, проглатывая подступающую тошноту. Он нервничал, волновался и не знал, как перейти от пустой болтовни к чему-то важному. Как вообще прервать молчание, да и есть ли в этом смысл?       — Красивый дом, — сказал он, наконец уцепившись за первое, что пришло в голову.       Лукас вскинул бровь:       — Благодарю. Построил пару лет назад. Ну, не совсем сам, конечно, но многое спроектировал.       — Архитектура, действительно?       — Да, — он ухмыльнулся, скрестив руки на груди. — Забавно, не находишь? Ведь я был не самым прилежным студентом.       — Не самым прилежным, но талантливым, — поспешил поправить тот.       — И бесконтрольным. Твои же слова.       Оливер опустил глаза на свою чашку, позволяя прошлому просачиваться в разговор.       — Я хотел, чтобы ты стал лучше.       — Поэтому уехал?       Его слова прозвучали неожиданно резко и грубо.       — Я не хочу… — начал было Оливер, но тут же замолчал.       — Не хочешь чего? Говорить об этом? Притворяться, что ничего не было?       Оливер потер переносицу:       — Мы не виделись десять лет, Лукас. Неужели ты хочешь прямо сейчас всё разложить по полкам?       — А когда? — он подался вперёд. На его лице отразилось что-то между гневом и болью. — Мы же явно не собирались друг друга искать, но, изволь, я имею право знать, почему ты меня бросил!       — Потому что я не знал, что сказать!       Лукас откинулся назад, прикрывая глаза и качая головой.       — И что? Я ведь тоже не знал, что сказал бы тебе при встрече, хотя постоянно её представлял. Я знал только, что ненавидел тебя за то, что ты уехал, и не мог подобрать никаких фраз для нашего диалога. А теперь, вот, ты сидишь передо мной и что? Мы оба будем молчать?       — Только если ты меня всё ещё ненавидишь.       — Честно? — его пальцы нервно барабанили по подлокотнику. — Я устал ненавидеть, устал от того, что вся моя жизнь замкнулась на тебе.       — Я тоже устал.       Оливер отставил чашку на столик рядом с креслом, и та звякнула о дерево. Руки продолжали дрожать, но совсем не от холода. Неловкость, накопившаяся за десятилетие, висела в воздухе, мешая дышать. Лукас смотрел на него так, будто бы намеревался, — да и, скорее всего, смог бы, — прочитать мысли. Оливер ненавидел эту его способность — всегда видеть насквозь.       — Ты изменился, — неожиданно сказал Лукас, склонив голову набок.       — Было бы странно, если бы я остался прежним. Годы идут, к сожалению.       Лукас фыркнул, но не стал спорить. Он поднялся с кресла, прошёлся к камину и остановился, разминая пальцы, словно тот разговор, который они не начинали, уже давил на него.       — Но кое-что не изменилось, — пробормотал он, не оборачиваясь.       — Например?       — Ты всё так же сбегаешь от самого себя, по-прежнему не договариваешь, избегаешь того, что тебя пугает.       — Ничего себе, какие выводы. Будешь меня отчитывать? Думаешь, всё ещё знаешь меня? Ошибаешься.       — Разве? Мне кажется, вполне возможно, что я знаю тебя даже лучше, чем ты сам. Меня ведь задело вовсе не то, что ты уехал, ничего не сказав, не предупредив. Меня задело то, что тебе было наплевать на мои собственные чувства, что мне пришлось томиться в догадках, корить себя за твоё исчезновение! — губы сжались в линию, но взгляд не дрогнул, когда он посмотрел на Оливера. — Ты ушёл потому, что испугался. Потому что решил, что для тебя будет проще всё разрушить, чем остаться.       — Нет. Я ушёл, чтобы всё не разрушить.       — И как? Получилось?       Оливер отвернулся и провёл рукой по лицу. Старые воспоминания оживали. Он не хотел этого разговора, не хотел снова переживать то, что привело его к самому сложному решению в его жизни.       — Ты, конечно же, ждёшь от меня извинений, — сказал он, бросая короткие взгляды на Лукаса и тут же отводя глаза в пол. — Но я не стану просить прощения. Я был твоим учителем, и то, что между нами происходило… это неправильно.       — Ты был больше, чем учителем, — перебил его Лукас. — И ты это знал.       Оливер нахмурился, но Лукас не дал ему ответить:       — Ты боялся. Боялся того, что будет, если я останусь в твоей жизни! Если мы останемся вместе!       — Да, боялся! Ты хоть понимаешь, чем это могло закончиться?! — он закрыл глаза, провёл рукой по волосам и попытался успокоиться. — Я потерял всё. Карьеру. Мечты. Хорошие отношения с семьёй. Всё!       — А я? Ты спрашивал себя, что происходило со мной? Думаешь, мне было легко?       Оливер посмотрел на него, но ничего не сказал. Потому что в этом взгляде Лукаса он видел правду. Они оба пострадали. Они оба многое потеряли.       — Знаешь, что самое смешное? — Лукас усмехнулся, но его глаза заблестели, а нос слегка покраснел. — Я ведь всё ещё не нашёл никого. Никого, кто был бы похож на тебя.       Сердце Оливера остановилось, органы скрутились в тугой узел. Ему стало тяжело дышать, и он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов вырвался невнятный хрип. Ему хотелось отвернуться, уйти, снова убежать, но он не мог.       — Потому что таких, как ты, нет, — тихо добавил Лукас.       Слова повисли в воздухе невидимым мостом, соединяющим их через годы и расстояния. Мостом, который никто не решился сжечь.       — Послушай, — начал он. — Я не хотел, чтобы так получилось.       — Что именно?       — Всё. Я… не хотел портить ни тебе, ни себе жизнь, и уж тем более не хотел превратиться в причину твоего одиночества. Я уехал, потому что считал, что так будет правильно. Для нас обоих.       — Но ты даже не спросил, чего я хотел.       — А ты знал, чего хотел? — Очередной мерзкий ком подкатил к горлу, и Оливер не нашёл, что добавить.       — Знал! Я всегда хотел только тебя! И, если ты хочешь знать, я всё ещё хочу! Ты мне снился по ночам, я слышал твой голос в толпе прохожих, я отвечал на телефонные звонки от незнакомцев в надежде услышать твой голос! Да, я всё ещё хочу, чтобы ты остался. Чтобы мы перемотали плёнку назад и… не знаю, начали сначала? Теперь мы оба взрослые люди. Кто нас остановит?       Кто остановит? Оливер пожал плечами. Никого не осталось, кто бы их осуждал. Никого, кто стоял бы между ними.       — Мы отличаемся тем, что ты не думал обо мне, когда уезжал, — не умолкал Лукас. — Ты думал только о том, как спастись!       — Потому что всё было не так просто, как ты думаешь, — он поднялся, отходя к окну. Оливер провёл рукой по стеклу, наблюдая, как оно потеет от его дыхания.       Лукас тоже встал и подошёл ближе:       — Я понимаю. Но мне было не легче. Мне было всего двадцать, Оливер. А ты был для меня всем. И ты меня бросил, оставил одного, ничего не объяснив.       Оливер обернулся. Он вновь прочувствовал эти годы, которые пронеслись перед ним, как фильм — моменты отчаяния, когда он невыносимо скучал, когда винил себя и думал о том, что мог бы остаться.        — Если тебе станет легче, — ответил он, — я тоже никого не нашёл. Я по-прежнему ничей.       Он опёрся рукой о подоконник и, вновь отвернувшись, посмотрел на белое безмолвие за стеклом. Снег всё ещё валил, обрушиваясь на землю крупными хлопьями, а ветер раздувал снежные потоки, превращая улицу в бесконечный вихрь танца холода и тишины.       Погода была по-прежнему ужасной.       Оливер качнул головой, выдыхая так, что на стекле тут же образовалась туманная полоса. Он коснулся её пальцами, на миг задумавшись о том, как нелепо сложились обстоятельства. Если бы не снег, если бы не буря, он бы никогда сюда не попал. Никогда бы не оказался в этом доме, напротив Лукаса. Он бы, пожалуй, развернулся и помчался прочь, как только увидел его на пороге.       Он прекрасно знал себя. Даже спустя годы он всё ещё боялся того, что приносит Лукас. Той смеси эмоций и воспоминаний, которые могли обжечь сильнее, чем огонь в камине. Он не хотел возвращаться в прошлое. Не хотел ворошить болезненное расставание, открывать старые раны, которые, как он думал, давно затянулись. Ещё меньше он хотел смотреть Лукасу в глаза и видеть в них то, что видел сейчас. Не упрёк и не злость, а всё ту же искренность, которая когда-то заставила его бежать.       И всё же он не мог уйти. Не сейчас. Даже если бы хотел. Этот снегопад, эта стихия, заперла их в одном пространстве, вынуждая говорить.       «Чёртов снег», — думал Оливер, но на этот раз без раздражения. Он был благодарен погоде, что она не оставила ему выхода. Его беспомощность перед бурей позволила пересечь тот барьер, который он строил годами. Снег словно сказал: «Беги сколько хочешь, но сегодня тебе придётся остановиться, придётся взглянуть прошлому в глаза».       Он коснулся пальцем стекла, провёл по нему линию, как будто что-то писал или рисовал, и никто, кроме него, не слышал мольбу, которая отбивалась в сознании детским желанием:       «Снег… как много снега! Пусть идёт. Пусть он идёт, как можно дольше… Пусть идёт до тех пор, пока я не захочу остаться!»       Пусть он укроет их обоих своим белым покрывалом, запутает дороги, сделает невозможным любой побег. Пусть он позволит им наконец сделать то, что они не могли сделать тогда — поговорить.       Пусть снег идёт.       Пусть накрывает всё своим бесконечным потоком, как много лет назад, в такой же снежный и холодный вечер.       Лукас наведался тогда в его старую квартиру. Они сидели за столом, усеянным чертежами и эскизами, обсуждали планы на конкурс, на который Лукас, вопреки своему упрямому характеру, всё же согласился.       Тот вечер навсегда отпечатался в памяти. Лукас вовсе не был сосредоточен на проекте. Его больше интересовал Оливер, который на тот момент думал, что их связывает лишь общее дело — архитектура, идеи, мечты. Но тот снегопад за окном, его бесконечное шуршание, смешанное с ритмичным биением его сердца, изменил всё.       Лукас не мог уйти в непогоду, он застрял в доме Оливера и стал первым, кто перешёл черту.       Оливер пытался сконцентрироваться на чертеже, на очередной линии, которая должна была исправить кривую конструкцию, но отступил.       Они стояли слишком близко.       — Ты устал, — сказал Оливер, пытаясь сохранить дистанцию.       Он уже начал собирать вещи, как Лукас вдруг остановил его, взяв за руку:       — Я не устал, нет. Я люблю это. Люблю… работать с вами… с тобой.       И тогда, впервые за всё время их совместной работы, Оливер почувствовал, как стены, которые он строил вокруг себя, начали рушиться. Он хотел ответить на чувства Лукаса, хотел, но не мог. Не в те годы, не при тех обстоятельствах.       — Тоже вспоминаешь тот вечер? — улыбнулся Лукас. — Шёл такой же снег, как сейчас, а мы сидели и разбирали тот проект.       — Да… Мы не спали всю ночь. Я хотел выгнать тебя за то, что ты предложил заменить мои идеи на свои.       Лукас рассмеялся:       — Ты был в ярости. А потом я сказал тебе…       Оливер поднял взгляд и продолжил вместо него:       — Что тебе не сдались ни эти конкурсы, ни эта архитектура. Что тебя заинтересовал далеко не предмет, и ты всего-то хотел понравиться мне.       Лукас кивнул, и их взгляды пересеклись.       — Я не говорил подобного кому-то ещё, знаешь ли. Никогда. Меня больше никто не цеплял.       Оливер отвёл взгляд, но Лукас не дал ему уйти в себя. Он подошёл ближе и положил руку на плечо:       — Тогда ты ничего мне не ответил. У тебя была тысяча причин, почему это казалось неправильно, понимаю, но у меня была только одна причина, почему это было правильно.       — И что же это за причина?       — Потому что я любил тебя, — просто ответил Лукас.       Тишина вновь заполнила пространство между ними. Оливер смотрел на него, и теперь, когда слова были сказаны, он почувствовал таяние ледяного кома в груди.       — Прости, что всё же разрушил то, что ты пытался построить.       — Ты ничего не разрушил, кроме меня. Я не могу простить тебе только того, что ты забрал себя у меня.       — Всё лучше, чем подвергнуть тебя постоянным расспросам, а самому попасть за решётку. Мне по сей день снится день, когда нас увидели в кабинете. Я думал, он всё понял!       — Мы просто обсуждали чертёж, — перебил Лукас. — Ты всегда всё накручивал.       — Может, и так. Но стоило декану войти, я почувствовал, как земля уходит из-под ног!       — Потому что ты думал, что все видят то, что видел я. Но никто ничего не видел, никто ни о чём не знал.       — Да, но мне было трудно скрывать свои подлинные эмоции и чувства! Потому что это было так, всегда! Не ты был первый, о, Лукас, нет, вовсе не ты! Я не мог скрыть свою симпатию к тебе, даже тогда, когда ты ещё не догадывался о ней!       — Какой ты смешной! Думаешь, я не знал, не видел? Оливер, я заметил это в самый первый раз, когда ты впервые поправил мою линию на чертеже, вместо того, чтобы тыкать в него носом, и посмотрел на меня так, будто я мог построить небоскрёб в одиночку! А потом… всё стало слишком очевидным. Как минимум, в тот момент, когда ты оставил меня после уроков.       — Господи, пожалуйста, не вспоминай об этом!       — Почему нет? Я люблю это воспоминание. Кажется… ты хотел, чтобы я исправил чертёж, который пригодился бы для курсовой работы.       — Да, — подтвердил он. — Ты спорил со мной, что твоя работа идеальна, и тебе не нужны никакие советы.       — Потому что она была идеальной!       — Она была ужасной! Ты всё перепутал с перспективой, линии были кривыми…       Лукас скрестил руки на груди и, улыбнувшись, покачал головой:       — Допустим. Продолжай.       Оливер вздохнул, затеребив край рукава:       — В тот день я стоял за твоей спиной, пока ты сидел за партой, и пытался объяснить, как исправить ту линию. А потом я… взял твою руку.       — Чтобы направить мою линию, — уточнил Лукас.       — И да, и нет… Вместо того, чтобы просто провести через чертёж и отпустить, я тупо завис! Надолго, помнишь? Наверняка ты заподозрил что-то неладное, потому что обернулся ко мне с очень красноречивым лицом.       Лукас не перебивал. Он слушал, не отрывая глаз.       — Ты ничего не сказал, — продолжил Оливер. — Но твоя рука… ты её не убрал. Ты просто… сидел там, смотрел на меня, и в твоих глазах было что-то такое, что я боялся увидеть.       — Что именно?       — Понимание. Ты понял, что я… что я чувствую. Ты прав, это было очевидно.       — Да, и это было взаимно.       — Возможно, но именно тогда я понял, что зашёл слишком далеко. Я отпустил твою руку, собрал все свои вещи, схватил дипломат и даже не смог придумать ничего лучше, чем извиниться перед тобой.       — Ты выскочил из кабинета, не дав мне возможности сказать!       — Например то, что ты набьешь мне рожу или нажалуешься ректору?!       — Или, например то, что нам не помешало бы сходить на свидание!       — Тогда это было бы самое короткое свидание в нашей жизни.       — Почему это?       — А сколько там осуждённым позволено? Два длительных свидания в год?       — Эй! — возмущенно завопил Лукас. — Я бы не стал на тебя стучать.       — Во-первых, тебе только исполнилось восемнадцать…       — А ты ждал двадцати одного или что?       — Во-вторых, — продолжал Оливер, не обращая внимания на его возражение, — я оставался твоим учителем.       — Сейчас всё не так. Мы больше не те люди. Нас никто не осудит. Нет ректора, нет коллег, которые шепчутся за спиной, нет одногруппников с их пытливыми глазами!       — Лукас… — начал он, но тот поднял руку, вопрошая дозволения закончить свою мысль.       — Я обязан высказаться, пока могу. После твоего отъезда всё пошло наперекосяк. Я пытался продолжать учиться, пытался сосредоточиться, но ничего не работало. Я не мог быть в той же аудитории, где ты раньше стоял, где я… — он замолчал, боясь сказать лишнего и вздохнул. — Ты был для меня не просто учителем, не просто человеком, который вдохновлял. Ты был… единственным, кто верил в меня. Ты говорил, что я лучший. Ты делал это так, что я верил тебе. А потом ты ушёл. И я подумал, что, может быть, я ошибался, что я никому не нужен, что это я всё испортил, как-то обидел тебя, сделал что-то не то… — Лукас покачал головой. — Ты знаешь, что я бросил университет?       — Что? — выдохнул Оливер, его голос сорвался.       — Я не смог остаться там. Всё напоминало о тебе. Каждый чертёж, каждая лекция. Всё. Я ушёл, — он коротко рассмеялся, но этот смех больше походил на насмешку над собой, слишком горько, слишком болезненно. — Два года я работал, где придётся. Брал мелкие заказы на ремонт, учился всему на практике. Только через какое-то время понял, что хочу доказать, что могу добиться чего-то сам.       — Я не знал… — начал Оливер, но Лукас снова его перебил.       — Конечно, не знал. Ты же уехал.       В комнате повисла тишина.       — Я думал, что защищаю тебя, — тихо сказал Оливер. Оправдание звучало неестественно, неправдиво. — Я желал тебе лучшего и действительно верил, что прав, что поступаю, как надо.       — Ты решил за меня. Решил, что знаешь, что мне нужно. Но не понял самого главного: мне нужен был ты.       Эти слова прозвучали почти как крик, но сдержанный, пропитанный болью, которую Лукас носил с собой все эти годы. Не выдержав тяжести слов, Оливер подошел ближе, но не знал, что сказать, как найти нужные слова, чтобы всё исправить.       — Лукас…       — Знаешь, что было хуже всего? Я искал тебя во всём. В людях, в работе. Каждый раз, когда я строил что-то новое, я думал, что ты посмотрел бы на это и сказал: «Молодец, Лукас. Я горжусь тобой». И я продолжал проектировать, снова и снова, хватаясь за какую-то призрачную надежду. А ты просто явился в канун Рождества. Сам. Иронично.       Оливер поднял руку, как будто хотел дотронуться до его плеча, но замер.       — Я тоже скучал, — наконец произнёс он. — Скучал так сильно, что это разъедало меня. Но я не знал, как… как повернуть всё назад.       — Ты можешь сделать это сейчас. Если хочешь. Последний шанс, Оливер. Или сейчас, или никогда. Завтра, как только метель стихнет, ты можешь уйти и забыть обо мне навсегда. Или… Останься со мной на эту ночь, на следующую, и ещё на десятки других.       — Я хочу, — он всё же положил руку на его плечо и сделал шаг ближе. — Я больше не хочу терять тебя. Не хочу бежать. Но ты вправе выгнать меня прямо сейчас, пусть за окном и метель. Мне больше не будет так холодно, я согрет нашим разговором. Мне стало легче.       Лукас долго смотрел в окно, пытаясь собрать мысли, затем опустил плечи и тяжело выдохнул. Кто знает, о чём он думал и что чувствовал, но сам он не мог перестать говорить о своей боли:       — Когда ты уехал, мой мир просто рухнул. Я злился. На тебя, на себя, на всех. Я искал в себе изъяны и проблемы, предполагал, что, будь я другим, ты бы остался.       А Оливер смотрел на Лукаса. Все звуки вокруг растворились, оставив лишь приглушённое потрескивание дров в камине. Он не отводил глаз, беспокоясь, что если моргнёт, то уничтожит картину, проснётся в своей квартире в Лондоне, выглянет в окно и там не будет ни этого снега, ни заметенной тропинки, ни рождественского венка на двери. Перед ним стоял человек, которого он любил тогда и которого, как он вдруг осознал, любил всё это время.       Лукас был сильным, собранным, уверенным. В его осанке чувствовалась стойкость, которую он обрёл за годы разлуки. Но в его глазах светилось что-то, что Оливер узнал сразу, как будто все эти годы они смотрели только друг на друга. Это была тоска — безысходная, щемящая, невыразимая тоска по тому, что они потеряли. И надежда — робкая, но упорная, что, возможно, не всё потеряно… И любовь, которая пережила расстояния, разлуку, время, чтобы вернуться к ним теперь, в этот момент, в канун Рождества.       — Ты всё ещё смотришь на меня так, — сказал Лукас, повернув к Оливеру голову.       — Как?       — Так, будто я могу построить небоскрёб, — он улыбнулся и его губы чуть дрогнули. — Или перевернуть весь мир.       Фраза, когда-то оставшаяся в их прошлом, теперь наполнилась новым смыслом. Тогда, много лет назад, он действительно смотрел на Лукаса с восхищением. Но теперь в этом взгляде было больше. Не просто восхищение педагога, но признание того, что Лукас всегда был частью его жизни, частью, которую он пытался вычеркнуть, но не смог.       — А ты всё ещё заставляешь меня верить в невозможное, — ответил Оливер. — Прости, что уничтожил «нас», что не дал нам шанс.       Лукас позволил себе слабую, искреннюю улыбку, и сердце Оливера вернулось на место, замедлило бег, остановилось, чтобы отдышаться и вновь застучать, но уже ровнее, спокойнее.       — Так какой твой выбор? — спросил Лукас. — Попробуем ещё раз? И, может быть, на этот раз мы всё сделаем правильно, оба?       Оливер кивнул, его пальцы осторожно коснулись руки Лукаса, и в этот момент между ними не осталось ничего — ни страхов, ни сомнений, ни времени. Только желание больше никогда не терять друг друга.       — Я останусь, — прошептал Оливер, — даже если снег перестанет идти, и я смогу убраться прочь. Завтра, когда ты проснешься, я буду рядом, я больше не сбегу. Я здесь.       Эти слова, простые, но такие важные, прорвали что-то в Лукасе. Его пальцы нерешительно коснулись края рубашки Оливера, проверяя, реально ли его присутствие.       — Да, ты здесь, — хрипло повторил он. — Но ты был так далеко и так долго шел ко мне… Хочу, чтобы ты пообещал, что не уйдешь. Пообещай!       — Не уйду, — его ладонь замерла на щеке Лукаса. — Обещаю.       — Никогда-никогда, — ответил Лукас, прежде чем их губы встретились.       Медленный, робкий, долгожданный поцелуй, вобрал в себя всё: и десять лет молчания, и годы подавленных чувств, и невыразимые сожаления и тоску. Оливер едва мог дышать от того, как всё, накопленное в сердце, растворялось в нежных прикосновениях. Лукас прижимался ближе, как брошенный котенок, так долго нуждающийся в человеческой ласке.       Его дыхание, оставляющее след на коже, дрожало, сливалось с дыханием Оливера. Он не знал, были это остатки холода, напряжение или волнение, но абсолютно точно желал его согреть. Не только тело, но и душу. Он клялся, сквозь поцелуй, что больше никто не оставит его одного. Никогда.       — Лукас, — прошептал он, когда их губы на миг разъединились, чтобы поймать воздух.       — Не говори, — перебил тот. Его голос всё так же дрожал, как и всё в нём. — Просто… будь здесь.       И Оливер был. Он провёл руками по его плечам, спине, талии, разделяя невыраженное тепло, наслаждаясь податливостью тела. Он видел перед собой не того мальчишку, который когда-то смотрел на него с робким обожанием, а мужчину, который пережил слишком много, но не потерял веру в любовь. Его доверие, хрупкое, но настоящее, отозвалось в сердце Оливера. Они больше не были теми, кем их когда-то сделали обстоятельства. Теперь они могли быть только собой — людьми, которые нашли друг друга, несмотря ни на что. Людьми, которые позволили дать друг другу второй шанс.       Воспоминания растворились, увлекая за собой тот день, когда он уехал, оставив всю недосказанность и слёзы за дверями дома. Сейчас было только время. Время, которое они искали так долго. Время близости, тепла, которое проникало в самую глубину их существ. Не жажда физического контакта, не желание владеть друг другом.       Это было больше. Это было исцелением. Лечением ран, которые они так долго прятали от мира.       Огонь в камине потрескивал, а танцующие отблески играли на коже.       Погода оставалась ужасной, и снег всё падал, падал и падал.       Мир за пределами комнаты больше не существовал. Он растворился вслед за воспоминаниями в белой завесе, укрывая двоих за своей пеленой, оставляя их только силуэтами в окне, покрытом инеем.