Жить дальше

Если бы не фонари На твоей улице – Я бы не заметила даже Две свинцовых звезды, Смешных пули, Обрывающих путь Дальше… В доме у четы Прокопенко Серёже очень уютно. Может, потому, что стены здесь не давят одиночеством, к которому Разумовскому не хочется больше привыкать. Или потому, что здесь Сергея принимают как родного с того дня, как Игорь привел сюда его, отчаянно смущенного — почти знакомство с семьей, как-никак. Но их с Игорем приняли, даже со всей правдой об их отношениях. И они оба находили здесь покой, а Серёжа — ещё ощущение семьи, которого ему так не хватало всю жизнь… Он держит в руках чашку с остатками чая, пока тетя Лена хлопочет где-то на кухне, а Федор Иванович, усмехаясь в усы, рассказывает какую-то смешную историю про Игоря. Разумовский слушает внимательно и улыбается искренне, хоть и слегка устало. Просто в очередной раз слишком много всего. Федор Иванович искоса смотрит на него. — Хороший ты человек, Серёж, — вдруг вполголоса говорит он, глядя ему в глаза. — Понятно теперь, чего Игорёк расцвёл так, когда тебя встретил… — Что, правда? — Разумовский улыбается, щуря усталые глаза. Времени было уже много, а день выдался тяжелым. Прокопенко улыбается снова. — Правда-правда! — кивает он. — Как сейчас помню: стоит себе, пишет кому-то и улыбается… Спрашиваю: в чем дело? А он краснеет, представляешь, Серёж? Разумовский представляет Грома краснеющим и бормочущим что-то под нос, и против воли улыбается шире. — Вот и я подумал сразу, что-то тут есть такое… — усмехнувшись, продолжает Прокопенко. — Нужно это ему было, Серёж — тебя встретить. Трудно оно, по жизни одному, а он всегда таким был… Они оба вдруг смолкают, опустив взгляд — некстати произнесенное слово «был» повисает в воздухе и ранит сердце им обоим, пока Игорь сурово смотрит на них с фотографии, перечеркнутой траурной лентой. — Ох и злая судьба, конечно, Серёж, — наконец тихо говорит полковник. — Жить бы да жить ему — а вот все как обернулось… Разумовский подается к нему навстречу и неловко касается его плеча в поддерживающем жесте, понимая чувства Прокопенко — Игорь был ему как сын, и это ему выпало, преодолевая боль в сердце, забирать из морга израненное тело… Больше полугода прошло, но боль от этого все еще не проходила. Самому Сергею все еще до конца не верилось, что Игоря больше нет. Может, потому, что он так и не увидел его мертвым — на прощании гроб стоял закрытым, а на кладбище Разумовский не был. И не то чтоб он жалел об этом — ему хотелось помнить Грома живым, а не израненным пулями телом в гробу… Вот только подчас это играло с ним злую шутку — их с Игорем история словно оборвалась на середине, оставшись без финала. И Разумовский где-то в глубине души продолжал надеяться, что это еще не конец, что Игорь просто где-то далеко и однажды вернется… Но увы, Сергей слишком хорошо знал, чем это может закончиться. Потому и пообещал себе однажды отпустить Грома, но так и не смог… Те, кто так долго был частью нашей жизни, не покидают её так просто. А Игорь занял в его сердце слишком много места. Все еще глядя вниз, Разумовский слышит, как тихо к ним подходит тетя Лена, обнимая мужа за плечи. Больше угадывает, чем видит, как она поджимает губы, тоже глядя на фотографию. — На кладбище бы к нему съездить, Федь, — осторожно нарушает молчание она. — Сколько уж не были… — Съездим, — Прокопенко кивает и смотрит на Сергея. — Съездим с нами, Серёж? Разумовский вздрагивает, поднимая взгляд. За все почти семь месяцев он так и не решился побывать на могиле Игоря, хоть, может, это и помогло бы ему как-то принять его смерть. — Не знаю, — наконец очень тихо говорит он в ответ. — Мне кажется, я не смогу… Слишком мало времени прошло, понимаете? И кажется… Он осекается, вновь опуская голову, глотая словно застрявшие в горле слова — уж слишком болезненное и личное Сергей пытается ими выразить, и говорить об этом вслух кажется почти невозможным… Однако его понимают — Федор Иванович, грустно улыбаясь, осторожно касается его плеча в том же поддерживающем жесте. — Серёж, — в его голосе Разумовский вдруг слышит привычные успокаивающие интонации Грома, утешавшего его после очередных мысленных дуэлей с самим собой. — Потеря — это всегда больно, мне ли не знать… Она и должна болеть, без этого никак. Но это не навсегда, рано или поздно болеть перестанет, а в памяти только хорошее останется… Но для этого нужно, чтобы отболело, а если будешь прятаться от боли, так и будешь её в себе таскать… А Игорек для тебя бы этого не хотел, Серёж, веришь? — Наверное… — горло стискивает спазм, и ответ выходит еле слышным. — Да, вы правы. Прокопенко осторожно стискивает его плечо. — Сходи к нему сам, Серёжа, — снова тихо говорит он. — Попрощайся. Сразу легче тебе не станет, но… Разумовский едва заметно кивает, принимая решение. *** Есть такие простые Страшные вещи, От которых вся жизнь Прахом, Есть боль, которая будет Почти вечной, Есть то, что уже Не исправить… На кладбище Сергей едет следующим же утром. Не сразу находит нужную могилу, и долго вглядывается в надписи на памятниках, желая и одновременно страшась увидеть на плите родное имя. Мелькает мысль уйти, пока не поздно, но Разумовский все же решительно идет дальше по дорожке кладбища. Он все ещё отчаянно сомневается, хочет ли в самом деле увидеть могилу Грома, но отчего-то знает, что это необходимо. Иначе его не отпустить, а Сергей обещал это сделать еще давно… Он идет вглубь кладбища еще минут пятнадцать, пока в глаза чисто случайно не бросается простой серый памятник вдали от тропинки. Разумовский, словно почувствовав, подходит ближе и с замиранием сердца глядит на любимое лицо на небольшом фото. Фото немного похоже на то, что стоит у Прокопенко, только здесь Игорь в форме, да и выглядит самую чуточку моложе, хоть и с уже знакомым усталым выражением лица… «Игорь Константинович Гром» — вьется под фото лаконичная надпись. Ниже даты рождения и смерти, и больше ничего. Сергей долго смотрит на памятник, пытаясь совладать с щемяще-болезненным чувством в груди. Получается плохо — внутри словно что-то рвется и трещит, и как бы это ни было необходимо, ощущается оно адски больно… Неверным шагом подойдя ближе, Разумовский опускается на колени рядом с могилой и, криво улыбнувшись, вновь смотрит на фото. — Привет, Игорь, — сиплым шепотом произносит он, нежно проводя рукой по прохладному камню памятника. — Ты ждал меня? Никто, конечно, не отвечает. Сергей грустно усмехается. Закрыв глаза, бездумно гладит теплую землю на могиле — руки слегка покалывают стебли молодой травы, пробивающейся навстречу солнцу. Игорь здесь, где-то в трех метрах под землей, и больше не вернется. И с этим придется жить… Открывая глаза, Разумовский вдруг замечает у подножия памятника несколько увядших желтых лилий. Цветы рассыпаются под пальцами, пылью облетая на землю. Интересно, кто принес их сюда? Юля Пчелкина? Дима Дубин? Федор Иванович говорил, что оба часто приходят сюда… Кто-то еще из друзей и коллег Грома? Сам Сергей хотел принести цветы, но так и не сумел определиться, не зная, какие захотел бы сам Игорь. Майор не производил впечатление человека, любящего какие-либо цветы, а от мысли принести любимую громовскую шаверму Сергей отказался, хотя майор, наверное, оценил бы… Хотя про цветы, наверное, нужно было все же узнать. Жаль, уже поздно. Остаётся только помнить… — Серёжа! — сзади слышатся шаги, и знакомый голос вдруг окликает Разумовского из-за спины. — Ты что тут делаешь? Разумовский оборачивается, на миг холодея от того, как внезапно раздается этот голос. Слишком много воспоминаний это вызывает — воспоминаний об ужасе и безуспешной борьбе с самим собой. Сергей несколько ударов сердца вглядывается в фигуру Олега, так внезапно появившегося здесь, боясь снова принять за него вернувшиеся от потрясения галлюцинации. Даже после лечения, на котором в свое время решительно настоял Гром, призраки прошлого иногда прорывались, пытаясь заставить в себя поверить, и это мучительно рвало душу на части… Но у этого Олега до сих пор опаленное жарким солнцем лицо, усталые воспаленные глаза, что глядят с пониманием и сочувствием, и зажатые в руках цветы. И что-то во всем этом успокаивает, убеждая, что друг реален, а не порожден воображением. Волков успокаивающе улыбается, кивая ему. Он уже привык к такой реакции и все понимает, стараясь помочь ему преодолеть страхи… …Волков неожиданно вернулся из Сирии через два месяца после смерти Грома, когда хаос в душе Сергея бушевал с небывалой силой. Поэтому на его появление Разумовский отреагировал вместо радости с ужасом, приняв за свой вернувшийся в отсутствие Игоря кошмар, что так долго скрывался под личиной друга. Но Олег действительно выжил и вернулся ради него, как только смог. И он ничего не знал ни о Чумном Докторе, ни о роли Сергея во всех этих событиях. И о смерти Игоря тоже не знал, как и вообще о его существовании. Обо всем этом Сергей долго рассказывал, давясь слезами, пока Олег молча гладил его по спине, растеряв все слова для утешения — только боль безмолвно отражалась в глазах, и своя, и чужая. А потом, сумев понять и принять, принялся вытаскивать Разумовского из ямы, из которой тот сам безуспешно пытался выбраться. Сергей понемногу расслабляется, убедившись в отсутствии своего личного кошмара. Слегка улыбается Олегу, поднимаясь с колен, и, подойдя к нему ближе, наконец разглядывает зажатые в руках Волкова цветы, завернутые в бумагу. Желтые лилии, такие же, как те, что лежали возле памятника, только еще не успевшие увянуть… — Олег, — Разумовский осторожно касается руки Волкова, сжимающей букет. — Это… Ты носишь сюда цветы? — Да, я, — Волков, освободив цветы от бумаги, осторожно кладет их на могилу. — Почти каждую неделю. — Но… почему? — Разумовский смотрит то на Олега, то на фото Грома на памятнике, пытаясь понять. — Ты ведь не знал его даже… — Да, — Волков снова кивает. — Но знаешь… Он был с тобой рядом, когда я не мог. Остался с тобой, спас тебя от самого себя в том числе… И любил тебя, разве нет? Сергей кивает в ответ, все еще глядя на фото Грома. — Я очень ему благодарен, Серёж, — тихо говорит Олег. — Потому и приношу сюда цветы. Это единственное, что я могу сейчас для него сделать… — Спасибо, — Разумовский порывисто обнимает Олега, чувствуя, как снова неостановимо бегут по щекам слезы. — Ты… Олег обнимает его в ответ — словно закрывая от всего мира и забирая боль. Игорь, бывало, обнимал очень похоже… Но все, что Сергей теперь может для него сделать — это помнить. И жить. Жить дальше. — Ты справишься со всем, Серёж, — шепчет Олег, все крепче обнимая тихо плачущего Разумовского. — Мы справимся… А он всегда будет рядом с тобой… И, словно в подтверждение, со спины Сергея будто бы вновь обнимают знакомые сильные руки — словно Игорь до сих пор был где-то здесь, рядом. Сергей улыбается сквозь слезы. Пройдет еще много времени, прежде чем он сможет окончательно отпустить любимого, оставив того лишь в хороших воспоминаниях, которые перестанут причинять боль. Но первый шаг был уже сделан. Я предложила бы жить, Предложила бы жить, Предложила бы жить Дальше…