Безопасное место

– Люди не хотят жить рядом с пилигримами. – Я хочу.

      Мир за стенами встречает их резкими ударами свободного ветра и насыщенным до слепоты небом – колючие сквозняки впиваются голодным роем в кожу сквозь одежду, такую же потрёпанную и пропитанную временем и болью, как и всё вокруг.       Эйден вдыхает полной грудью – ему привычно всё: вывороченные наизнанку куски асфальта, светло-зеленые от мшистых клочьев и ржавые автомобильные каркасы, потемневшая от времени краска на разрушенных стенах, избитая комьями лишайника – остатки цивилизации.       В городе ему слишком шумно и незнакомо, слишком много воспоминаний о том, как было раньше – вот только Эйден этого не помнит, не понимает – выжившие устраивают праздники, прикипают к вещам и стенам, кричат в голос и не гуляют по ночам, засыпают с оружием под старым матрасом – словно убежать не проще.       Эйден к ним пришёл чужаком – замкнутый, нелюдимый, стремительный, без стороны и компании – только голоса в рации, один из которых появляется там чаще всего – как дела, малыш? – со своими правилами и местом для ночлега где-то на макушке ветряка.       Он чужаком и остался.       Вдоль этих улиц стелется шум – многоголосый, бесконечный, опасный крик жизни: металлическое лязганье ворот, прокуренные ругательства, визгливый женский смех.       Эйден среди людей непривычно слаб – медленный пилигрим и всё такое, верно? – Хакон единственный двигается в одном ритме – протягивает руку, роняет сквозь зубы насмешку, затихает за спиной надёжно.       Он хохочет, запрокидывая голову до хруста шейных позвонков: ему и луна – солнце.       Хакон из тех, от кого и к кому пьяно ведёт и тянет намагниченной стружкой.       Он целует понравившиеся губы властно, до укусов, с напором – каждый раз, как в первый.       И в последний.       Хакон вырывает вперёд – только кислотно-канареечное пятно на лопатках мелькает среди лесных силуэтов, а Эйден задумывается, что красный цвет слишком переоценивали в прошлом мире – для него вот оттенки консервированной кукурузы и диких груш стали опознавательным знаком, что жизнь спасал.       Они останавливаются часто – вынужденная мера или минутная блажь, – бесцельно собирают записки и выцветшие журналы – отголоски забытого и незнакомого, – заглядывают в грязные автомобильные окна, пачкая пальцы мазутом и маслом под капотом в нелепой попытке завести ржавый пикап.       А затем появляются на нагретой солнцем крыше пятиэтажки, разбрасывают вокруг себя неоновые всполохи ультрафиолета – (подарок из мира цивилизации) – латают потрёпанную погоней одежду, сцепляют изолентой и проволокой острые лезвия с металлическими рукоятями – получается ничуть не хуже чем в мастерской выживших.       Хакон тогда закидывает руки за голову и разглядывает вечернее небо – свобода ему к лицу, Эйден признаёт это: редкие серебряные нити на висках горят сталью, обожженные кострами ресницы бросают косые тени на белесые росчерки шрамов, и глаза – тёмные, внимательные – наполняются мягким коньячным оттенком.       – Малыш, – Хакон стучит тяжёлой ладонью по его колену и указывает куда-то влево от телевизионной антенны. – На что похоже это облако?       – Может оставишь подобную хрень для своей следующей жены?       – Брось, дай старику помечтать, – Хакон весело щурится и Эйден послушно вскидывает голову вверх – тёмный размытый образ с трудом угадывается в опустившихся сумерках, и пилигрим обречённо выдыхает:       – На яблочный огрызок.       Хакон довольно усмехается.       Подобные разговоры стоило закончить сразу, пока это не стало привычкой – они никогда не приводят к чему-то хорошему, остаются тенью воспоминаний на грани сознания, заставляют слабеть – Эйден об этом помнит.       Только уже поздно.       В домах чаще всего заражённые – склонённые силуэты, разбитые черепные коробки, гортанные вопли, разорванные жадностью челюсти.       Но попадаются и другие – в них истории: залитые чем-то мутным окна, истлевшие рубашки, сломанная гитара – (Хакон всё-таки вытягивает из неё несколько нот испанского боя) – старая кровь на половицах, баночки с препаратами, ржавый кухонный нож, предсмертная записка и скелет на кресле, повернутый к распахнутому окну.       Пеплом становится всё, что наполняло собой прошлую жизнь, сшивая между собой нитками планов и желаний – непривычно, от этого ничего не осталось – Эйден закрывает банку с прогорклым кофе, на память бросает в карман брелок – (железная перчатка с фонариком на ладони, странно) – и они уходят, оставив всё нетронутым.       Города непривычно мертвые, без постов с миротворцами, без снайперов на вышках, торговцев под навесами и раскрашенных масок ренегатов – только зелёные нагромождения диких кустарников и редкие заражённые, заплутавшие на пути к людям – Эйден не уверен, что когда-то всё успеет вернуться к началу, излечиться и одуматься.       В старый чайник осыпаются крупные листья – у них свежие края кровоточат сочным зелёным цветом, перекатываются душно-пряным на кончике языка – Эйден знает, как редко сейчас встречается мята – (гораздо реже всё той же ромашки) – потому каждый раз вскидывает брови удивлённо, впечатываясь пальцами в густую зелень стеблей где-то между поручней разбитого до бетонного крошева балкона, собирая их бережно в нагрудный карман.       Чистая вода теперь неслыханная роскошь – реки и водохранилища на пути встречаются заросшие мшистой слизью, со вздутыми боками заражённых среди маслянистых пятен химикатов на поверхности, – и Эйден морщится досадливо, когда фляга отзывается глухой пустотой под пальцами – единственном шансом снова её наполнить остаются хилые горные ручьи и редкие трофеи.       Эйден цепляет пальцем щербатый скол на крышке чайника, обжигаясь непривычным жестом из прошлого, позабытым и никогда не знакомым по-настоящему – непослушный огонь дрожит и извивается мелкими всполохами, стиснув исцарапанные наждачкой бока тугим кольцом и бросая косые блики на внимательное лицо напротив.       Хакон следит за тонкой нитью белёсого пара почти удивлённо, и в изгибе его жёсткого рта прячется едва заметная горькая тень – воспоминания или что-то ещё, Эйден не знает – он не знает о нём слишком много всего, ему остаётся только наблюдать: Хакон спит на боку, опустив одну руку на пол, а в стычках предпочитает ближний бой, знает звёздную карту и ненавидит насекомых.       И спрашивает Эйден совсем не то, что хочется, но так тоже пойдет:       – Когда ты в последний раз пил чай?       – Давно, – роняет Хакон, широким жестом взмахивая ладонью куда-то за плечо – картинка-воспоминание в его голове слишком мутная, чтобы рассказать, но зато отлично на поверхность всплывает старая девичья уловка с приглашением – обычно это заканчивалось жёстким сексом без обязательств на кухонной тумбочке. И чай в тот вечер как раз никто не пил. – В Рыбьем глазе предпочитают пойло покрепче, малыш. Лоан тебя не угощала?       Кружка у них одна на двоих, да и ту с собой взял Хакон – пилигримы всегда путешествуют без запасных штанов? – металл обжигает пальцы, травяной чай обжигает гортань.       У Эйдена целей не осталось.       Хакон говорит, что его мечты хватит им на двоих с лихвой.       Снаружи бетонная крошка и пыль застревают в зубах, острыми вихрями окутывая обломки под ногами, фонарик бросает бесцветные отблески, заражённые бьются мотыльками в закрытые двери, и где-то на горизонте расцветают маки.       До океана ещё далеко.