«Ко мне ночью приходил котёнок Тюпа»

Во сне к Василию приходил котёнок Тюпа. Маленькое существо и не пыталось казаться настоящей кошкой, хотя оно отчётливо ощущалось таким во сне. Его пушок, слегка обозначенный кистью, создавал мягкий, немного бесформенный образ, и не отделялся от воздуха ничем, кроме собственно цвета. Можно ли до него дотронуться? Василий попытался, и шерсть котёнка промялась под пальцами. Котёнок шевелил язычком, как будто пил молоко, и жалобно пищал, плачась Василию о своём горе горьком. Что ты, котик? Что с тобой случилось? От чего ты плачешь? Спрашивал его Василий, да так ответа и не получал: кошка же. Разговаривать не умеет. А всё же славный он какой, этот котёнок! Василий в свои тридцать три года вдруг вспомнил совсем ранние, детские впечатления от книжки с ним. Сейчас у детей есть возможность смотреть на миленьких котов в интернете, но в его детстве их заменяли сказки Чарушина – беззлобные, доброжелательные и, в общем-то, бессмысленные. Но он переживал какие-то маленькие откровения, когда рассматривал иллюстрации к этим сказкам: в бесформенном пушистом облике самого Тюпы было что-то такое, что присуще каждой кошке, но что невозможно показать на видео с котиками. У него был по-животному осмысленный загадочный взгляд маленького хищника, который, однако, совсем не внушал чувства опасности – возможно потому, что детской непосредственности в нём было больше хищничества. Сам текст раздражал и казался ненужным к этим картинкам: если бы та красная книжка издательства Росмэн обходилась только одними иллюстрациями, Василий бы жаловаться не стал. Они рассказывали историю куда лучше, куда интереснее, чем пресные побасенки про сорок или кормящую кошку – кстати, Василий в детстве совершенно не считывал, что котят у кошки забрали, чтобы утопить. И, наверное, хорошо: Василий с детства испытывал болезненную нежность к животным и любая новость об их смерти травмировала его – даже если это не происходило по-настоящему. Но Тюпа оставался жив – и, возможно, вырос в большого красивого кота. Кто знает? Василий не фантазировал о будущем любимых персонажей: они оставались для него как насекомые в январе – вечно закупоренные в самом лучшем, самом ярком своём виде, которому не грозят ни смерть, ни возрастные изменения. Что же он делал, этот котёнок? Был просто животным. Василию никогда не снятся фантастические сны – возможно, из-за бедности воображения. Он был в бабушкиной квартире, в которую уже приватизировали новые жильцы, но не успели ещё вынести прежние вещи и сделать там ремонт. Василий как раз и занимался тем, что пытался вывести оттуда как можно больше своих любимых книг и игрушек: он точно видел книги про пионеров-героев, Мишку Ушастика, томик «Детей капитана Гранта», банки с карандашами, солдатики из старых-старых киндеров, игрушечный меч, игрушечный дробовик, Человеки-пауки разных видов и окрасов… Все это было ровно в том состоянии, в котором он их запомнил – выцветшие, помятые, местами рваные, но этим-то и драгоценные его сердцу. Под ногами носился Тюпа, смотрел на Василия чёрными провалами глаз и явно что-то пытался ему сообщить. Василий хотел было взять его на ручки, но котёнок не давался: артачился, отпихивался толстенькими лапками, фырчал и вновь бегал под ногами, прямо по жёсткому неприятному паласу. У Василия кошка умерла в прошлом году, и он точно знал, что Тюпа станет хорошим её преемником… А потом просыпался и вспоминал, что Тюпа всего лишь персонаж сказки, а бабушкину квартиру уже давным-давно продали, и вещи оттуда оказались кто на помойке, а кто в благотворительном фонде при церкви. *** Эти сны были удивительно предметными, со стопроцентной вовлечённостью его в происходящее. Он брал руками чай из старой кружки с котом Сильвестром и чувствовал, как он обжигает; трогал предметы и ощущал их текстуру; гладил кота, в конце концов. Котёнок был на ощупь как пуховая подушка – он, видимо, был сибирец или кто-то вроде того. Совсем не противная, не жёсткая шерсть, а напротив – как будто у тополиного пуха выросли ножки. Он вибрировал, урча – и это Василий тоже чувствовал: ему были знакомы эти ощущения, с тех пор как Бася… Да, он вспоминал Басю, и тогда она появлялась тоже, хотя, конечно, она никак не могла застать бабушкину квартиру. Тюпа бежал к ней и телепал язычком, а Бася – ну, она была стерилизованная кошка, и никаких материнских сантиментов она не испытывала. Василий вспоминал рассказ, где мама Тюпы принимает его за новорождённого котёнка, и зачем-то рассказывал это вслух. Для чего?.. Ну, может, была какая-то цель. Даже в таких сверхреалистичных снах всегда остаётся зазор для условности: условности топоса, условности персонажей, ощущений… но в первую очередь условности происходящего. Нормально кошкам рассказывать сказки, а потом выдирать у себя старый зуб, совсем превратившийся в кашу – что тут такого? В реальности зубы хоть и были плохими, но всё же держались. А Бася всё не возвращалась. Он не скучал по своим снам: дневные дела захватывали полностью, и к вечеру Василий успевал забыть про странные ночные ощущения. Он фантазировал о двухмерных вайфу, придумывал сюжеты для российского махо-сёдзе; если зачем-то в этот день слушал новости, представлял себя уничтожающим весь российский парламент и некоторых ужасных людей в придачу; в общем, фантазировал на сон грядущий. А ночью возвращался туда, откуда, если честно, совсем не хотел уезжать – но надо было, надо собирать вещи, надо упаковать котов, надо-надо-надо. В соседней комнате спал папа, никто из семьи с ними не поехал – только кошки каким-то чудом оказывались в этой квартире и совершенно не чувствовали себя её хозяевами. Василий тоже. Потому что это была не его квартира. На протяжении всех снов он никак не мог дособрать вещи и уехать – хотя он собирался, и собирался, и собирался… Он даже знал, что эту квартиру уже купили, только не знал, почему эти загадочные люди всё никак в неё не въезжают. Нет, это было и хорошо, у него ещё оставалось время, чтобы собрать всё, что он любил – игрушки, книжки… Что это были за книжки? Тюпа с ними играл и на них ложился. «Мишка Ушастик» с выцветшей от старости обложкой. Куча брошюрованных книг – про пионеров, русские народные сказки, сказки с иллюстрациями Билибина… «Дети капитана Гранта», да, с иллюстрациями Эдуарда Риу. Единственная, кажется, книга обычного формата… А, нет, был же ещё советский букварь! Вот он, родной, любимый, с красной буквой А на обложке и симпатичными детьми в школьной форме. Вообще-то Василий СССР не застал и не испытывал никакой ностальгии по тому времени, но – как же ему нравился этот букварь! Какого пафоса он преисполнялся от стихов с упоминанием Ленина – и это при том, что Ленина-то он и не любил! С каким же увлечением читал про партизанскую войну, про пионероев-героев, про детей-шпионов во Вторую Мировую… Были и простые сказки – «Сказки» Сутеева с очаровательными иллюстрациями, пересказы диафильмов – кстати, вот они, хранятся в другой комнате, ещё что-то, ещё что-то, – и на этом всём лежит маленькая пушистая тушка котёнка Тюпы, легонько телепающего язычком. Василий чесал его и чесал, Бася то подходила, то исчезала, и в душе Василия крепло беспокойство: не выпрыгнет ли она в окно, как тогда? Не ускользнёт ли из квартиры? Не разбудит папу, в конце концов? А потом он начинал задумываться над тем, какой трэш тут происходит, и просыпался с мыслью: «Да такого и быть не может!». Да, не может. Реальность это ему наглядно показывала. *** Василий не стеснялся своих снов, но ему просто не приходило в голову о них рассказывать. Какая разница? У жены свои проблемы, она вон спит по четыре часа и ещё по три – урывками, в перерывах между сидением за ноутбуком, а для психолога находились проблемы всегда понасущнее. Ну и что с того, что ему что-то снится – вон, Василия в интернете обидели, и он не мог справиться со своими эмоциями полдня: ясно же, проблема с контролем гнева. Или вот у жены депрессивное расстройство, и её надо срочно-срочно лечить – тут уже не до котят никаких. Нет, жизнь Василия вовсе не была безрадостной, он находил возможность и порадоваться ей, и сделать её лучше, и даже в процессе получить удовольствие. Просто его существование разделилось как бы на два периода: в одном он путешествует по городу, готовит дома еду, ходит на работу, смотрит с женой сериалы, а в другом – никак не может дособрать свои вещи, чтобы оставить наконец бабушкину квартиру. Она была замкнутым пространством во сне, но у неё всё же были выходы во внешний мир. В первую очередь окна: когда Василий в них глядел, там всегда была ночь – и в далёких «муравейниках», и в соседней «хрущёвке» местами горел свет, и у Василия срабатывал эффект узнавания. В детстве он постоянно смотрел в эти окна и думал о том, кто же там живёт, чем они вечером занимаются. Смотрят телевизор? Играют в компьютер? Да, бабушкин городок маленький, но компьютеры-то там есть. Но если в детстве Василию эти маленькие окошки в чужую жизнь казались чем-то добрым и уютным, то теперь от них веяло мрачной угрозой – непонятно, почему. А ещё был балкон. Во сне Василий не выходил на него, кажется, ни разу – а зря. Ведь он постоянно думал о том, как же без них будут жить ласточки. У стены наверху было маленькое ласточкино гнездо: они прилетали, гнездились, кормили своих орущих птенчиков, потом улетали… Ласточки были чистыми, ни соринки от них не оставалось, ни малейшего белого пятна. Василий, которому только волю дай, и он затискает всех зверей на свете, с ними держался на почтительном расстоянии и не пугал ни птенцов, ни родителей своим приближением. Но во сне, конечно, никаких ласточек не было: он просто думал о них. А ещё… А ещё был двор – не двор даже, а гигантское, гигантское поле, на котором то мальчишки играли в футбол, то дети прятались по кустам и строили шалаши. Раньше там ещё и сушили бельё, но перестали это делать к подростковому возрасту Василию. Странно, что и это не приходило к нему во сне; но, может, сушка белья не так интересовала мальчика, как футбол и шалаши? Кусты-то он видел, и даже одинокий турник, на котором он любил висеть. Щас он такие кульбиты, как в детстве, даже с поддержкой тренера не выполнит… Вот так, одно воспоминание за другим, и руки гладят тюпину шерсть, пальцами ощущая содрогающее маленькое котёночье тельце урчание. Ощущение, которого он прежде не знал, ведь даже Бася попала к нему уже взрослой. Он не знает, что это такое, гладить котёнка, а книги ему ничего подобного не описывали – даже те самые, которые он читал в детстве. Тогда откуда он это знает? Или сон, подобно искусству, присваивает тебе чужой опыт, но делает это напрямую, подобно самой лучшей на свете виртуальной реальности? По весне он, гуляя по лесу, увидел полуразложившиеся объеденные останки Баси. Могила, которую он для неё вырыл, оказалась слишком маленькой, и, должно быть, осенью, а, может быть, зимой её разворошили собаки. По правде говоря, он даже не был уверен, что это Бася, так сильно было деформировано тельце несчастной кошки. Эту часть леса все использовали в качестве кладбища домашних животных: наверняка кто-то тоже пережил ужасную потерю. Но Василию хватило одной мысли, что это может быть Бася, и весь оставшийся день стал для него невыносим. Под вечер он даже позволил себе отпить сразу из четырёх бутылок имеющегося алкоголя: стопка из одного, дешёвого виски, стопка из виски подороже, стопка из граппы и стопка егермейстера. Обычно после этого ему становится весело, но не сегодня: сегодня был день покойников, сегодня он вспоминал то, что ему случилось потерять за свою относительно короткую жизнь. Бабушка? Ну, это рано или поздно должно было случиться. Смерть в девяносто два лучше, чем в семьдесят восемь, тем более она до самого последнего момента оставалась в твёрдой памяти и здравом рассудке (настолько, что она предсказала свою смерть, как только ей потребовались памперсы). После третьей стопки Василий вдруг осознал, что скучает не по ней, и это открытие ужалило его мукой, стыдом и каким-то облегчением; нет, он, конечно, любил бабушку, как и все остальные в семье, но… Нет, её квартира снится ему не поэтому. А почему же? Может быть, подскажет четвёртая стопка? Да, точно, она самая; Василий вдруг поймал себя на том, что гладит стол как кошку и осознал, что ему безумно обидно, что разбор бабушкиной квартиры прошёл без его участия. Да, он тогда работал… и потом, кто вообще в своём уме позовёт двадцатипятилетнего бородача, чтобы разобрать детские книжки, карандашики и игрушки? Бездетного? Даже не женатого? Да, это было ожидаемое решение, но… да, наверное, именно поэтому он во снах раз за разом возвращается сюда и старается унести то, чего не смог. Это логично и это требует какого-то осознания и переживания боли, как там об этом психологи говорят? Наверняка же есть какие-то термины, которые позволяют говорить об этом корректно, что, в общем-то, уже половина дела. Но… нет. Не может всё быть настолько просто. И причём тут, собственно, Тюпа? В этот раз сон был обширнее и обстоятельнее. Сначала происходила какая-то приключенческая фигня с Реками из комикса про Игоря Грома, а потом Василий снова оказался в бабушкиной квартире – теперь совсем один и с твёрдым пониманием, что это теперь совсем уже не его дом. Да, на кухне всё ещё стоял электрический самовар, обои – бумажные, не переклеенные, старая газовая плита, сухари в буфете – в общем, всё выглядело так, словно никакой бабушкиной смерти не было, и она просто вышла из дома. Но он всё равно понимал, что она умерла, и что нынешняя обстановка вот-вот изменится, если он не предпримет каких-нибудь действий. Тюпа мешался под ногами. Теперь он куда больше походил на настоящего, живого котёнка – с грустными глазами, едва умещающимися на круглой пушистой голове крохотными ушами и противным писком, какой издаёт каждый котёнок. В нём угадывалась округлость чарушинских рисунков, но сам он уже почти трансформировался в настоящего, живого котёнка, который… непонятно что делает в сновидении, если уж совсем откровенно. Но Василию от его присутствия было хорошо. Он взял его на ручки: не за шкирку, как это делают брутальные мужики, совершенно не уважающие своих животных, а мягко, под пузико, чтобы лапки были свободные и торчали во все стороны. Котёнок пищал и смотрел прямо в глаза Василию своими бессмысленными зенками. Непохоже, чтобы он пытался что-либо донести. Может быть, он звал маму?.. Бася нашлась в соседней комнате, но она, стерилизованная кошка, только понюхала подозрительную пищалку и тоже посмотрела в Василию в глаза: мол, что за штуку ты мне сейчас принёс? Может быть, подумал Василий, он голодный; но я совершенно не знаю, как кормить котят. Ему даже не приходило в голову, что во сне можно открывать холодильники: это такой бытовой и естественный жест, который обычно не переносится в бессознательное. Но открыл. И были там странные вещи, которые Василий, как это водится во снах, не опознал как странные: ну кто хранит в холодильнике бананы и чипсы? А молока и не нашлось. От банана маленький Тюпа отказался, но и пищать перестал. Василий положил его на стол, и малыш деловито заползал по нему, подметая шаги за собой коротеньким нелепым хвостиком. Глядя на то, как оборачивается по сторонам котёнок Тюпа, Василий думал. Его мысли не были фразами, проговариваемыми про себя: он что-то пытался для себя осознать, но делал это не как нормальные люди, а подбирая образы и понятия, как иероглифы, пытаясь сложить из них единое послание. Единую мысль. И ничего не находил. Он всё ещё не понимал происходящее. Котёнок заплакал, и Василий попытался дать ему воды – не вышло. Устав, он взял крохотного котика на руки и вернулся в комнату обратно; тут-то Василий и заметил, как она изменилась. Это не была комната, в которой он всё детство проводил время: тут были кассеты, которые он смотрел в детстве (брат выкинул на помойку лет, что ли, десять назад, ещё до переезда Василия в съёмную квартиру), поверх дивана валялись шмотки, которые он носил. Банки с карандашами стояли теперь не только на столе, но более менее повсюду, куда только мог упасть взгляд. Это царство вещизма не давило на Василия своей монументальностью: это, скорее, было что-то вроде музея, в котором законсервировались любимые им вещи. Василий лёг на кровать, в углу которой он через дырку в нерациональной конструкции мебели мог наблюдать воображаемых призраков, и свернулся калачиком прямо под полками с кассетами – почему-то поредевшими даже в его собственном бессознательном. К нему пришла Бася и устроилась рядом; котёнок забился в пространство между коленями и грудью, и стал телепать язычком: тюп-тюп-тюп, тюп-тюп-тюп. Как в книжке, только теперь Василий мог услышать этот странный для кошачьего звук. А он уютный. Под него так и заснуть можно, утыкаясь носом в тёплую кошачью шерсть. «К чёрту всё, – подумал Василий. – Я отсюда ни ногой, не выйду». И не вышел.