Это точно не зоофилия?

У Шлатта дерьмовый день. Нет, не так. У Шлатта была дерьмовая жизнь, продлившаяся достаточно долго, чтобы в итоге нанести ещё больше мелких ранений в область сердца. Которое, вопреки всем рассказам и пропаганде Л`Мэнбурга, у него всё же было. Маленькое, сгнившее и покрытое холестериновыми бляшками, в алкоголе которого крови не обнаружено. Но оно было, и, боже, это самое редкое сокровище из всех, которым он располагал. У Шлатта дерьмовая жизнь, но сейчас он даже не может жаловаться на этих идеалистических ублюдков из Погтопии, перерезающих линии продовольствия и предающих на каждом шагу, словно это был национальный спорт их маленькой уродливой страны. Он помнит, как однажды Квакити привёл его на место кратера, где раньше был президентский офис. Где было всё, а сейчас — скрытые за стеклом обломки, взорванные до такой степени, что уже и не скажешь, где именно находился этот жалкий трейлер, в котором он провёл свои последние минуты. Он помнит, как сразу после оживления Квакити тут же припомнил все их клятвы, все обещания. Заставил подписать столько негласных контрактов, что становится страшно из-за того, насколько же он изменился. У него прибавилось шрамов, пустоты в глазах и готовности бить прежде, чем разговаривать. Маленький милый утёнок превратился в диктатора, и им можно было бы гордиться — Лас Невадас это рай для старого алкоголика, просиживающего в стрип клубе всё свободное время, и лакающего столько спиртосодержащих напитков, что это угрожало вторым сердечным приступом. Но у Кваки была книга, и целый мешочек бесплатных жизней за пазухой. И целая плеяда разномастных способов, с помощью которых он держал Шлатта на коротком поводке. Если отобрать у бывшего президента алкоголь, то он станет покорным, словно агнец божий, и тут же к рукам начнёт ластиться, давать трогать рога и маленький пушистый хвостик, который уже было бесполезно скрывать. Если отказаться оживлять его после следующего приступа, то он станет чуть злее, грубее, начнёт сжимать руки на тонкой загорелой шее и скажет, что выбьёт Квакити оставшиеся зубы. И выглядеть при этом барашек будет так смешно, что от его грубости вполне может развиться самая настоящая зависимость. Но он правда ценил утёнка. Серьёзно. Без него он гнил бы где-то на дне забытой могилы, и даже возможность качаться, будучи призраком, не слишком-то сильно ему помогала в загробной жизни. А Кваки помог. Вытащил. Взвалил не слишком лёгкую тушку на свои худенькие плечи, и даже сейчас его постоянное ворчание и жалобы звучали лучше, чем пронизывающая тишина пещеры, или Уилбур и его бормотание об обожании к Дриму. О могучий непобедимый Дрим, какой прекрасный и сильный. Давший ему динамит и возможность отомстить за свою жалкую страну — Господи, в которого он не верит, да даже на тощий зад утёнка смотреть веселее. К слову, в последнее время Кваки со своими тренировками тоже неплохо так подкачался — очевидно, что настолько частое использование топора не могло не пойти ему на пользу. И упругость его ягодиц, на которые сейчас просто любо-дорого смотреть, не могла не радовать взгляд. И другие органы, помимо глаз. — Эй, блинчик, где ты хранишь бух- Квакити. На стуле. Ничего необычного в этом не было — в конце концов, он достаточно тяжело работает, чтобы заслужить возможность хотя бы иногда отдыхать, пусть и в до странности неудобном положении, с широко расставленными ногами и прикрытым рукой ртом. Погодите. Квакити. На стуле. Широко расставил ноги и тяжело дышит, потому что между его худых бёдер ловко ёрзает чья-то слегка светящаяся в тусклом свете лампы зелёная голова, по движениям которой можно очень легко догадаться, что же они там делают. — А это не считается зоофилией, блинчик? Широко раскрытые в удивлении тёмные глаза стоило один раз увидеть, нежели сотню раз читать о них. Ну, точнее, тёмным был лишь один глаз. Второй только блестел белой поволокой полной слепоты. Почти красиво, если игнорировать чудовищность этого шрама. Но он всё равно провёл бы по нему языком — только дайте возможность, этот баран всё в рот тянет. — Шлатт? Какого хуя ты здесь делаешь? Он уже хочет ответить — даже привычно ухмыляется, как полный ублюдок, каким и является, и делает ещё пару шагов вперёд, чтобы привычно склониться над меньшим по росту утёнком и донести до него очередную пошлую шутку. — Шлатт из могилы! Доброго денёчка! Но эта зелёная куча слизи между худых ног вдруг собирается во вполне нормально выглядящего — не считая цвета кожи — человека, и протягивает ему ладошку для рукопожатия. Ладошку, которую, если так подумать, наверняка использовала не только для того, что держаться с Кваки за ручки и считать цветочки. А Джей ещё не готов трогать член Квакити по системе пяти рукопожатий. — Серьёзно, Квакити? Слайм? Я не знаю, зоофилия это или ты решил трахнуть лаймовый сквиш из любопытства. Если честно, то вид Чарли — вот как его звали, точно — с высунутым тёмно-зелёным языком, небольшими пятнами румянца и подрагивающими острыми ушками, был… горячим. Более горячим, чем ему хотелось бы признавать. И то, как Квак слегка погрузился ладонью в мягкие слизневые волосы, чтобы направлять голову вверх и вниз по своему члену, было достаточно красивым зрелищем. Достаточно, чтобы сделать ещё один шаг вперёд, в мягкую темноту перед ним. — Просто затк… Хриплый голос с мексиканским акцентом резко прерывает восторженный вскрик. — Хэй, Квакити из Лас Невадас, а что такое «трахнуть»? Взглядом утёнка можно было убивать. — Это… — Почему бы нам не показать ему, пирожок? Удивительно, как кто-то с таким ростом, как у Шлатта, мог так изящно и бесшумно передвигаться, совершенно игнорируя здравый смысл и все законы, которые только царили в их маленьком мире. Он слишком быстро подходит к голубкам, кладя большую ладонь на макушку слайма, слегка скривившись от того, как слизь мгновенно приклеилась к коже. Это не так мерзко, как он ожидал, просто немного… странно. Он не знает, хочет ли шутить про липкую белую субстанцию, или же останется зрелым. — Эй, слайм, ты ведь кончаешь не слизью? …он достаточно зрелый для возбуждённого барана-алкоголика. В высшей степени сдержанный и взрослый, если так подумать и если сравнить с тем же утёнком, сейчас бросающим убийственные взгляды то на наглое лицо, то на руки, слишком остро прочёсывающие светлые волосы. — Шлатт, серьёзно, какого хуя ты здесь делаешь? — Твоего, пирожочек. И это правда — член у него стоял весьма… внушительно. Весьма и весьма неплохо, для его-то объёмов. Это было достаточно вкусным зрелищем, чтобы захотелось подойти ещё ближе и, возможно, заменить слайма с его маленьким облизыванием крохотного язычка, словно утёнок был сраным мороженым. Взгляд Квакити темнеет, когда он концентрируется на глазах Шлатта. Они облизывают губы практически одновременно, сосредоточившись на зажатом сейчас между ними слайме, всё ещё счастливо вертящего головой и не совсем понимающего, что же здесь происходит. Это было… почти грешно. То, насколько наивным был маленький зелёный протеже, и насколько при этом сексуально тёрся лицом о всё ещё стоящий член, не давая ему потерять возбуждение. — Чарли, мне нужно, чтобы ты помог мне и этому похотливому барану, хорошо? Даже не нужно присматриваться, чтобы увидеть, как в глазах слайма загорелись маленькие звёздочки. Яркие такие. Слишком счастливые от того, что он сможет помочь своим любимым руководителям — и особенно от знания того, что это, несомненно, будет приятно. Квакити мягко разворачивает его, чтобы лицом он теперь повернулся к Шлатту и тут же прижался к его промежности лицом, пусть она и была скрыта за тканью брюк. — Квакити, ты серьёзно себе приручил личную шлюху? — Чарли — хороший... питомец. Не оскорбляй его, ему не нравится это. Фавн морщится, представив, как ему придётся хвалить это маленькое зеленоватое существо, чья плоть буквально дрожала, словно желе. Возможно, он слегка переоценил циничность утёнка. Или, возможно, просто единственное место в сердце, которое раньше всецело занималось Шлаттом, сейчас было отдано слайму, периодически поворачивающим голову назад, чтобы получить мягкое поглаживание по макушке. Это почти заставляло ревновать. Серьёзно — вот этот студень? Вместо великолепной и сочной баранины? Ну, насколько сочным может быть десяток раз оживлённое тело. — Что я должен делать, Квакити из Лас Невадас? Шлатт приподнимает его за подбородок, заглядывая в зелёные глаза, всё ещё светящиеся сквозь линзы очков. Ухмыляется грязно, пальцем скользя по мягким губам, блестящим от влаги, и проникает внутрь прохладного рта. Это были ощущение, не сравнимые ни с чем — нельзя было назвать это желе, но и на живую плоть походило мало. Будто всё пространство податливого тела служило лишь одной цели — как можно теснее сжиматься вокруг объекта, решившего вторгнуться внутрь. Можно лишь гадать о том, насколько тесным этот наивный, словно котёнок, паренёк, будет вокруг толщины его члена. Впрочем, и гадать-то не надо. — Просто будь милым, хорошо? Скажи, как только тебе что-то не понравится. — Но как мне может что-то не понравиться с вами? Боже, у него такие наивные глаза, что даже в прогнившей дыре по месту сердца Шлатта начинает пробиваться что-то розовое, весеннее, и пахнущее толстозадыми щекастыми купидонами с их чёртовыми стрелами. В зелёной радужке нет ничего, кроме сущего обожания и полного доверия всему, что с ним сделает утёнок. Можно позавидовать настолько безграничной самоотдаче. — Малец, вы явно не заходили дальше третьей базы. — Шлатт, если ты тронешь его, то я вырву тебе руки и засуну их в твою задницу. Медленно. Ну, это всё равно зайдёт глубже, чем его член. Может, стоит попробовать? Пока что приходится лишь кивать коротко, словно китайский болванчик, а потом продолжать играть с зелёным языком, постепенно проникая глубже в мягкий прохладный рот. Пожалуй, он точно сможет вокруг него растянуться — вряд ли у него есть настоящие мышцы или челюсть. И вряд ли он настолько большой, чтобы порвать плотную слизневую мембрану. Нет, то есть, член у него большой. Толстый, слегка изгибается влево и Квакити всегда кашлял и давился, когда они пытались попробовать глубокое горло. Но даже такого размера орган прекрасно бы поместился в Чарли — уж в этом-то можно было увериться, всего лишь посмотрев на доверчиво приоткрытые губы и стекающие по ним капельки слизи, напоминающие слюну. Зрелище, честно говоря, было до ужаса возбуждающим. Он точно не зоофил? Квакити же осторожно берёт Чарли за пышные бёдра, и бережно стягивает и без того свободно висящие брюки. А потом слишком уверенно перехватывает его за поясницу, подтягивая зад ближе к себе, и становится ясно, как много у них опыта вместе. Завидно. Серьёзно. Когда его утёнок перестал так смотреть на него? Когда они окончательно разделили спальни, места работы и, в конце концов, измерения? Это правда можно назвать предательством. Правда, пока ещё не совсем понятно, с какой именно стороны. — Он ведь мне ничего не растворит? У него слюна не ядовитая? Круглые зелёные щёчки слишком милые, чтобы содержать кислоту, или что-то вроде этого. И он не позволит им растворить его член. Эй, да у него попросту не будет таких запасов кислоты внутри! Ни одна химия не сможет до конца уничтожить достоинство бывшего президента. Да-да, даже любовная. — Просто сними штаны и наслаждайся. Чарли в этом мастер. Правда, слайм? Зелёное лицо темнеет румянцем ещё больше, когда слышит похвалу. Это мило. И очаровательно. И, боже, его хочется похвалить ещё, но Шлатт не какой-то там слабак. Он проверит, действительно ли у него волшебный рот, и уже тогда примет решение. Возможно. Или, что тоже весьма вероятно, просто решит, что пара оскорблений не помешает для повышения градуса жары между всеми ними. Эй, Квакити всегда нравилось, когда его оскорбляли! Джей достаточно упрям, чтобы не менять свои привычки в постели ради шарика со слизью. Даже если у него настолько аппетитная задница, в которую сейчас вставляли сразу два пальца, и, кажется, растягивали просто для галочки. Чарли действительно достаточно мягкий, чтобы практически не нуждаться в растяжке. Квакити немного массирует вход, заставляя плотную дырочку слегка потемнеть и начать раскрываться, истекая большим количеством слизи. Это было… горячо. Он никогда не привыкнет к тому, насколько странной иногда казалась анатомия слайма — смазка буквально стекала по стенкам и с них, тонкие мембраны слегка дрожали и сжимались вокруг пустоты, словно умоляя поскорее заполнить их. Если раскрыть его больше, если вставить ещё несколько пальцев и хорошенько растянуть, то можно будет увидеть ядро и место формирования крохотных желейных яиц. Чарли действительно достаточно идеальный, чтобы его можно было назвать секс-иконой. И его любимым питомцем, который с каждый днём всё больше и больше напоминает единственное существо, которому можно доверять безоговорочно и спать в одной постели, зная, что самое ужасное из того, что может сделать слайм, так это испачкать все его простыни. Член Квакити проникает внутрь подрагивающего отверстия легко, тут же достигая максимальной глубины в одно движение — благодаря тому, как мягко и скользко вокруг него сжались прохладные стенки, ему не нужно было терпеливо проникать внутрь сантиметр за сантиметром. Даже наоборот, слизь подавалась ему навстречу, стремясь как можно быстрее получить желаемое удовольствие, даже если для этого придётся самостоятельно подаваться бёдрами назад. — Если ты так и будешь здесь стоять с открытым ртом, то скоро им кто-то воспользуется. Слова утёнка ранят, словно ножи. Но у Шлатта на них кинк. — А может, я и не против? В могиле было так одиноко, Кваки, ты даже не пришёл, чтобы вырыть моё тело и выебать то, что осталось от рёбер. — Я не буду с тобой трахаться даже в живой форме. — Ещё год назад ты бы стонал иное. Взгляд и без того чёрных глаз темнеет больше. О, как же его птичка очаровательна в гневе. Абсолютно прекрасна в том, как она его ненавидит, и как сильнее впивается в мягкие бёдра, используя податливое тело, как игрушку. А Чарли и нравится — он сжимается больше, стонет открыто, слегка хныча от слишком сильных ощущений и того, как твёрдо член скользил по самым нежным частям его внутренней мембраны. Хотелось больше, и он сжимается плотнее, сильнее, обнимает его со всех сторон и продолжает тихо скулить, пачкая всё вокруг практически жидкой слизью. И тогда его решают заткнуть весьма изящным способом. Его стоны и всхлипы удовольствия, конечно, были безумно возбуждающими. Но барашек тоже не железный. Совсем. И тоже хочет свой кусочек большого пирога. Квакити не обманывал — внутри рта слайма действительно охуительно прохладно и тесно, он сжимается сразу и скользит парой отростков слизи по головке, обвиваясь вокруг неё, как маленькие язычки. Это странно, и на обычный минет мало походит — Чарли не двигает головой вниз и вверх, не использует свой язык, чтобы усилить давление. Вместо этого просто… вся плоть его горла сжимается сильнее, создавая структуру, которая мало отличалась от нижних отверстий — и от этой холодной пульсации, безжалостно стимулирующей все части члена, хотелось стонать. — Квакити… б-блядь, боже, и ты держал его при себе? Малец идеален во всех смыслах — и периодически смотрит на него с таким обожанием и украдкой ищет похвалы, что даже ледяной король решил сжалиться и погладить мягкую макушку. Это не так уж и сложно, правда. Зато сразу чувствуешь себя безумно хорошим человеком. — Я не хотел, чтобы вы встречались. Ты его испортишь. У слайма блестят глаза и он подаётся назад, сжимаясь вокруг одного члена, и продолжая насаживать своё горло на второй. Идеальная маленькая игрушка, которую нужно холить, лелеять, и не забывать хорошенько оттрахивать. Квакити был преступником, раз удерживал его для себя так долго. Не проходит много времени, прежде чем утёнок подаётся вперёд в последний раз, позволив пульсирующим стенкам самостоятельно выжать из него сперму. Это было приятно — не двигаться, и всё равно получать сводящие с ума движения по возбуждённой плоти, ощущая, как из него по капле выдавливают семя. Чарли охуительно узкий и очаровательный, когда звонко хнычет и истекает ещё большим количеством слизи. Он стонет, едва ли не плачет, когда подаётся то назад, то вперёд, позволяя себя гладить по голове и шлёпать, оставляя следы на нежной слизи, пока она медленно зарастала привычным изумрудным цветом. Он старается поднять взгляд на Шлатта, известить о том, что вот-вот кончит, словно это было невероятно важной информацией, но лишь скулит протяжно, в последний раз выплёскивая слизь. В него вливаются с двух концов, заполняя узкие дырочки семенем, которое мгновенно поглощается внутренней мембраной — никакой грязи и стекающих капель, которые останутся липкими пятнами на полу. Ничего, что можно было бы посчитать беспорядком. Господь, Чарли действительно идеальный. Особенно когда Квакити, бросив на Шлатта ещё один злой взгляд, тут же подтягивает слайма к себе на колени, скрывая смущённое лицо паренька и то, как аппетитно он облизывался, проглотив свою порцию. — Я надеюсь, это не одноразовая акция? Хочу ещё. — Я всегда не против поиграть ещё! — Чарли, ты не… — Да ладно, Кваки, ты его слышал. Он хочет поиграть ещё. Слаймы действительно идеальные игрушки.