"мир вытекает из пальцев"

Звуки наслаиваются одни на другие, создавая путаницу в голове; полное непонимание того, что звучит на самом деле, о чём ты только думаешь и какие воспоминания отдаются эхом от стенок черепа и стен реальных. Иногда это красивое ощущение: ты как бы стоишь внутри себя, а вокруг тебя — звуки-звуки-звуки. Они обволакивают тебя, проникают внутрь — очень странное ощущение, когда они уже внутри тебя и проходят ещё глубже, сильно за пределами границы реальности; но от этого болит голова. Хотя голова болит всегда, особенно когда надо сфокусироваться и вычленить среди этих звуков реально звучащую речь. Ведь есть родные, которые обращаются со словами и ждут какой-то реакции… Хотя есть ли они на самом деле? Кто эти люди, которые приходят и множатся сразу во всех цветовых спектрах зрения? Иногда Бруно удаётся их хорошенько разглядеть и смутно припомнить: да, это, кажется, мама. Это… Джульетта? Или Пеппа? Такая хорошенькая девушка, но она должна быть Джульеттой. Ах, нет, это его племянница! Да, он ещё помнил, что волосы у Джульетты — вьющиеся, а у этой прямые. Если они приходят после того, как он принял лекарства, он даже может с ними переговорить и предупредить о грядущих опасностях. Эту семью ждёт многое, и Бруно был бы счастлив поделиться всеми своими пугающими видениями. Они должны понять… Но в такие моменты ему ужасно хочется спать, поэтому эти встречи не проходят дольше трёх или пяти минут. Другое дело — когда они приходят в иные моменты; и Бруно не вполне уверен, приходят ли они на самом деле — или это очередная игра бесов или повреждённого разума. Может быть, это другие его видения? Они всегда удивительно реальны; он закрывает глаза и видит семью в родной Касите, всегда в одной и той же комнате, окна которой выходят на лес, где видны цветущие деревья, увитые лианами, как паутинками; стоит ему открыть глаза, он видит их в грязном неубранном помещении, где люди кричат и лежат, полностью под властью своих незримых сновидений. Открыл-закрыл, открыл-закрыл, как в тех развлекательных книжках, в которых можно открыть занавес, и фигурки на переднем плане оказывались совсем на другом фоне. Это очень увлекательно. Но, пожалуй, так всё время провести нельзя. С каждым разом Бруно всё труднее и труднее говорить. Скорее всего, влияют лекарства; он пытался их не принимать, бунтовать против врачей, но — как справиться с несколькими людьми, насильно разжимающими тебе рот? Бруно уже много лет, и он никогда не был в силах постоять за себя; хорошо, что это не происходит регулярно — поставки медикаментов в Энканто носят спорадический характер, он об этом знал ещё когда жил в Касите. Поэтому и раздаются крики, поэтому многие из тех, кто лежат вместе с Бруно, страдают неиллюзорными болями и не могут справиться со своим безумием самостоятельно. Он тоже не может. Но, по крайней мере, ему есть куда бежать. Это пустыня: на ней стоит гора, к которой ведёт узенькая тропка и полуразрушенный мост. Он любит здесь находиться. Здесь тепло и одиноко: он всю жизнь прожил в большой семье и теперь заслужил право быть одиноким. Отсюда ему видно многое: бесконечные выжженые земли далёкой Колумбии, небеса, озарённые огнём по всему краю горизонта, людей, страдающих, мучающихся и умирающих… Детей, которые плачут, женщин, которых насилуют, животных, которые погибают от человека или от собственных же клыков. Иногда эти картины происходят совсем близко, заползая в пещеру Бруно, и ему с трудом удаётся спрятаться от них, отделить от себя, от своей сущности. Но иногда не получается, и тогда он плачет кровавыми слезами, не понимая, что слёзы реальные текут из его глаз. Он переживает каждое из этих видений лично, как будто это он их главный участник, как будто они связаны с его, а не чьей-то посторонней жизнью. Это мучительно, даже хуже, чем сны: сны хотя бы просто путаные; порой они бывают даже счастливыми, а его собственные видения — никогда. Бруно лично на своей шкуре ощутил, какого быть женщиной, рожающей мёртвого ребёнка, каково быть стариком с отстреленными ногами, каково быть девочкой, чья родня сгорела при пожаре — и ещё много, много кем Бруно становился, когда погружался в пророческие галлюцинации. Он поимённо знал всех, кому довелось пережить увиденное им горе, и он был бы счастлив им помочь, но — чем? Он слаб и напуган, а они не любят его; он живёт в своей голове, не выходя из неё наружу. Разве что только иногда. — Добрый день… э-э-э, Бруно. Бруно любил своих племянников. Они не знали об этом, но он любил каждого из них. Немудрено, ведь они имеют частичку и его крови — крови наследника доброй трудящейся семьи Мадригаль. В последнее время он их путал, но — такое неизбежно, если тебя пичкают непонятными лекарствами. Так что на свою память Бруно не полагался и просто лишний раз переспрашивал, как кого зовут. Они, наверное, устали от бесконечных расспросов полувменяемого дядюшки — и кто бы их осудил? Но мозг Бруно разрушается; он уходит куда-то туда, откуда Бруно не хочет, не желает возвращаться. Единственной, кого он мог опознать без лишних расспросов, была Мирабель. — Я тут взяла… э-э-э… Мне не разрешили пронести молоко, я… не знаю, почему, есть какие-то решения… Но-о-о, зато у меня есть лепёшечки! Дядя Бруно, ты же любишь лепёшечки, я это помню. Иногда Бруно задумывался и уходил в себя, пока жевал еду. Он просто забывал это делать и просыпался лишь тогда, когда Мирабель — чаще всего она, хотя порой бывали и Джульетта с Пеппой, — заботливо и терпеливо начинала вытирать одежду от выпавшей еды. Бруно стыдился себя в такие моменты — когда, конечно, понимал, что происходит. Это недостойно взрослого человека, так себя вести. Но что он мог поделать? В эти минуты он был золотой рыбкой, умирающей от обжорства, был дядюшкой Роберто, чей желчный пузырь переполнялся от скапливающихся от злобы и боли камней, милой Фабиолой, плачущей от коварства Хосе и идущей к мирной реке, был солнцем, затухающим с каждым днём, и муравьём, одержимым грибным паразитом… Он был кем угодно, кроме самим собой, и потому его тело ему отказывало. Он просто не чувствовал его и был бы крайне рад его лишиться. Тело лишь привязывает его к земле, не давая лёгкой божественной душе улететь туда, где от неё будет больше проку… Но за его телом следила Мирабель; бедная, маленькая Мирабель. Она ходила к нему чаще других, и если бы голова Бруно была бы в полной мере ему подвластна, он бы высказал девушке свою благодарность. Ему удавалось в особенно светлые дни, когда врачи-коновалы не слишком мучили его, и он мог видеть Мирабель, освещённую солнечным светом, подобно ангельскому нимбу. Да. Он был рад её видеть; жаль только не всегда получалось это сообщить. — Это мистер Крыс, я его связала… ну… надеюсь, понятно что это крыса. Извини, у меня так себе с вязанием, да и вообще с домашними работами… Вот. А это для твоих друзей! Господин Мануэль, господин Педро! А куда делся Энрике? — Он умер, — едва шевеля челюстью произнёс Бруно. Мирабель появлялась и исчезала в фракталах его видений, разбиваясь на многочисленные портретики, скорее угадываемые, чем реально видимые его человеческим зрением. — Он ушёл. Туда, где араукарии ждут его. — Оу. Я… мне так жаль. — Ничего. Он не грустит от этого. Слишком много слов; на каждое из них тратится усилие, и теперь Бруно сегодня больше не может говорить. Впрочем, ему и нечего рассказывать: ничего из того, что он видел, не принесёт никому пользы, а только лишь напугает маленькую Мирабель. Нет, нет, пусть его тайны останутся вместе с ним. Из-за них он едва не разрушил родной дом, именно из-за них он находится здесь — и это не худшее место, где он мог бы оказаться. Лучше бы, конечно, там, но туда Бруно не пустят, пока он жив. Да и после смерти вряд ли: он знатный грешник. — Смотри, мы недавно сделали фотографию. Мы с мамой хотели бы сняться с тобой, но бабушка… ну, ты её знаешь. Мне очень жаль из-за этого. Ничего страшного. Фотография — это птички, вылетающие из стёкол объектива: они забирают облик и личность, сохраняя душу человека на токсичном опасном слайде. Душа Бруно и так ему не принадлежит: страшно подумать, что будет, если фотография окончательно отделит его от тела. Нет, такого, конечно, допускать нельзя. Бруно уже призывал отказаться от этого опасного развлечения, греховного и не имеющего ни одной светлой стороны, но… кто станет его слушать. Особенно тогда, когда Бруно пытался справиться с чудовищными головными болями чичей и агуардиенте. Они действовали как это лекарство, только на самом деле снимали муку и облегчали страдания. Нет, конечно, сейчас бы он ни за что не воспользовался этим путём. Он опасный, он приводит к ещё большим страданиям и полностью лишает благих видений, оставляя только самые тошные и муторные из них. Но тогда у него не было никакого выбора. И что на этой фотографии? Вся семья целиком; не хватает только его, Бруно. Нестрашно, они наверняка это переживут. С фотографии вытекала чёрная жижа, а глаза родных горели нездоровым, опасным блеском, обещая Бруно впиться в руку, если он только посмеет взять эту бумажку. Нет, конечно, он не посмеет. Просто посмотрит на неё со стороны. — Ты не хочешь её брать? Нет, милая Мирабель, не хочу. — Э-э-э… ладно. Тогда… я, честно, не знаю, что тебе рассказать-показать. Ну… хочешь послушать, как у меня в школе? Честно говоря, нет, но Бруно рад слышать голос Мирабель, даже если она говорит о неинтересных вещах. С того самого момента, когда бабушка отчитала совсем маленькую девочку за то, что она не соответствует идеалом семьи, Мирабель стала любимицей Бруно. Он неоднократно лицезрел её в своих видениях; более того, она казалась самой важной из своей семьи. Самой удивительной, уникальной — и единственной, кто не бежал от рассказов своего дяди. В основном, правда, потому, что он держал её за руку до упора, но она хотя бы не сопротивлялась, не вопила, а просто смотрела на Бруно — и пыталась его понять. Зачем иначе ей так внимательно смотреть на него? — Ладно, я вижу, ты устал… Отдохни. Давай я тебе спою песенку, м? Мы недавно разучили её с Антонио, ты её знаешь. Она запела, и звук ушёл куда-то вглубь — туда, где в хаотическом порядке перемешаны органы Бруно, его душа и мысли. Ему стало значительно легче. Он не различал слов, но звучащей мелодии хватало, чтобы в душе воцарился покой, а реальность, разбитая на сотни осколков, преломляется, как грани очищенного бриллианта. Возможно, он и в самом деле сможет заснуть. По бокам сидели Мануэль и Педро: Мануэль уходит с головой в рисование и не может перестать это делать, пока у него силой не отнимут грязь и бумагу. Он хороший собеседник потому, что молчит и не считает Бруно предсказателем бед. Педро… в иные минуты он рассказывает о философии, делится изречениями мудрых людей из Европы и образованной части Южной Америки. А в иные — орёт, брызжет слюной, лезет драться и неостановимо верещит; от этого тоже болит голова. Но он это делает не со зла, как и все вокруг: люди, которые делают зло сознательно, остались за пределами Энканто. Много ли их, мало — Бруно неведомо: он только видит порой чёрные точки, появляющиеся на светозарном горизонте, кричит и поднимает панику. Его не слушают, конечно, но точки всё равно исчезают — и Бруно хочется верить, что он как-то повлиял на ситуацию. Рано или поздно он выберется из этой кастрюли. Рано или поздно мир, внутри него, раскинется по всему телу, а дальше останется только выйти за его пределы. Разлиться по миру, захватит сначала землю, потом воду, а потом небо — и не останется в мире ничего, кроме Бруно. И маленького солнышка, горящего в Энканто, помимо воли, помимо возможностей тела, помимо здравого смысла, которого не существует. Бруно заснул. Мирабель убрала слюну с бороды и тихо ушла под аккомпанемент криков и стонов. Печаль и гнев в её душе горели раскалённой солнечной поверхностью.