(Не)винные шалости

Музыку из спальни было слышно, кажется, даже на улице. С другой стороны дома. Гулкие басы щекотали грудь, но совсем не радовали перепонки, когда Коннор переступил порог спальни. Он не удержался и закатил глаза. Кевин все равно не видел — увлеченный своим сумасшедшим танцем. Недавно он начал подчеркивать всеми возможными способами, что не похож на Коннора. Радикально поменял имидж, вкусы в музыке, литературе и даже еде. Коннор не злился. Это было даже немного забавно: наблюдать за тем, как он давится ненавистными брокколи и, думая, что Коннор не замечает, с завистью смотрит на его бутерброд с ветчиной и овощами. Или засыпает на третьей странице «Так говорил Заратустра». Коннор думал, что это он еще долго продержался. Но кое-что ему странно, иррационально нравилось. Накрашенные густым черным глаза. Белые или черные рубашки с необычным кроем. Танцы в забытьи, хотя прежде Кевин никогда не проявлял любви к подобному, — выходили у него на удивление хорошо. Коннор не пытался повторить. У него даже желания такого не было. Но каждый раз, глядя на брата, он словно с изумлением для себя открывал тот факт, что ему бы тоже пошли темные тени, подчеркивающие бледность кожи и глубину глаз. На его ногтях тоже мог бы сейчас быть черный или винно-красный облупившийся лак. Он тоже мог бы танцевать, не стесняясь быть смешным — рядом с ним. Когда песня закончилась — такая же надрывная и громкая, каким пытался сейчас казаться Кевин, — он наконец очнулся от своего транса. Новая, к счастью, не заиграла. — О, ты пришел, — заметил он с воодушевлением. — Я для нас кое-что раздобыл. Значить это заявление могло слишком многое: начиная с того, что он купил круассаны с шоколадом в их любимой кофейне, заканчивая… Коннор не хотел даже думать, чем именно. С Кевина могло статься притащить в дом и травку. — Да что ты? — Коннор прошел к своему шкафу и скинул толстовку, мечтая наконец оказаться в свободной домашней одежде. Кевин на его скепсис внимания не обратил, но взгляд его скользнул по обнажившемуся плечу. — Конечно, я старался, между прочим. Он принялся рыться в бельевом ящике, отыскивая спортивные штаны и футболку. Переодевшись, он развернулся и увидел, что Кевин сидит с довольным видом, скрестив ноги по-турецки, и держит в руках бутылку вина. — Красное? — Ага, — кивнул Кевин. Конечно, красное. Чтобы добавить пафос его новому образу. — В честь чего? — В честь чего? — Кевин нарочито удивленно приподнял брови. — Тебе нужен повод, чтобы выпить с любимым братом? Ну, хорошо, специально для тебя. Сегодня отмечаем праздник свободы. Иногда Коннору казалось, что Кевин нарывается. На проблемы, неприятности, крутит интриги, чтобы веселее жилось. И Коннор тоже был бы не против, но постоянное ощущение, что ничем хорошим такое поведение не закончится, не давало ему расслабиться. — Ну же, Коннор, не будь занудой! — Если придет отец и увидит… — Вот только не надо, — Кевин оставил бутылку на покрывале и живо прошел к двери, чтобы закрыть ее на замок. — Вуаля! Проблема решается просто. Успеем спрятать, а потом скажем, что просто дрочили. Даже комментировать такое заявление казалось бессмысленным. Дрочили. Друг другу, блин. Но процесс уже был запущен. Отказывать Кевину совершенно не хотелось. Тем более, что тот уже точно подготовился. По крайней мере, штопор валялся рядом с бутылкой и ждал своего часа. Поняв, что Коннор больше не намерен отказывать, Кевин протянул и штопор, и бутылку ему, с явным намеком, чтобы открывал он. Не королевское, видно, это было дело — вино открывать. Пока Коннор расправлялся с пробкой, Кевин снова включил музыку. На сей раз какую-то более человеческую — без адских басов и рычаний гитары, без слов и без особого смысла. Громкость убавил до такой отметки, чтобы она не мешала разговаривать. Ого, подумал Коннор, Кевин решил поговорить. Интересно, планирует ли он опять поругаться или они наконец смогут общаться как раньше? Как в то время, когда Кевин еще не ненавидел его. Они устроились на кровати. И только тогда Коннор понял, что подготовка ограничилась добычей штопора. Бокалов Кевин не захватил, то ли опасаясь, что их пропажу обнаружат, то ли просто по привычной беспечности. Кевина отсутствие посуды явно не смутило. — За свободу! — провозгласил он, выхватив у Коннора бутылку, и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка. Когда он вернул ее, Коннор заметил, что губы его сразу окрасились багровым, заполнив цветом рассохшиеся трещинки. Кевин облизнулся и стал ждать, когда Коннор тоже выпьет. — За трезвомыслие, — усмехнулся Коннор. Он не пытался скрыть иронию. Может быть, он прятался за ней как за щитом, чуя, что близится нечто неотвратимое и, наверное, страшное. Он не верил в то, что Кевин ничего не задумал. Тем страннее, что он поймал себя на мысли, когда делал свой глоток, что только что губы Кевина касались бутылки. И мысль эта пронеслась в голове сумасшедшей птицей, обдавая Коннора одновременно жаром и холодом. Кевин склонил голову на бок, задумавшись о его словах. Пальцы его теребили край рукава рубашки. И Коннор никак не мог отвести взгляд, видя каждый заусенец, каждый сгрызенный кончик ногтя. — И почему ты все время стремишься опровергнуть мои слова? — лениво, будто бы пара глотков успела ударить ему в голову, спросил Кевин. — Наверное, потому что обычно ты тот еще говнюк, — Коннора слова не смутили, и легкий укол совести он почти не ощутил. Он тоже умел строить из себя последнюю тварь. — Обычно? А ты пай-мальчик? — в голосе Кевина прозвучала нотка обиды. Но и он не стал делать на этом акцент. Забрал у Коннора бутылку и снова выпил. — Да брось. Я же стараюсь. Вот, даже выпивку нам добыл. — Это и подозрительно. Отставать Коннору не хотелось. Он немного подвинулся, чтобы больше не тянуться так далеко и тоже выпил. Много. Наверное, чтобы Кевину меньше досталось. Чтобы он не успел опьянеть и выкинуть что-то дикое. — Братец-братец, — потянул Кевин: — Мы же два самых близких человека друг для друга. А ты говоришь мне гадости. Может, это значит, что подсознательно ты ненавидишь себя? И говоришь их не мне, а самому себе. Как думаешь, Конни? Кевин вернул себе бутылку, устроился у стены, ерзая так, что колено несколько раз столкнулось с бедром Коннора. Когда он наконец успокоился, оно так и осталось упираться в ногу Коннора. Но, хотя было даже немного больно, Коннор не сдвинулся. Он был слишком увлечен смыслом его слов. Нет, у Коннора было все в порядке с самооценкой. Но что, если Кевин говорил про себя? — Не я строю из себя недотрогу перед родственниками. И не я избегаю тебя в школе, будто ты прокаженный. — То, что мы близнецы не значит, что мы должны постоянно таскаться друг за другом. — Я это уже слышал не раз, — прервал его Коннор. Возможно, более эмоционально, чем следовало. — И, по-моему, я не лезу в твое личное пространство. Оставил тебя в покое, как ты и хотел. — Я не хотел. Кевин откинул голову назад, упираясь затылком в стену. Закрыл глаза — весь такой покорный и мирный. Коннор его игре не верил. Но это не помешало ему до одури захотеть его обнять, ощутив в его жесте какую-то беспомощность. И может, он бы поддался желанию, если бы не знал, что Кевин немедленно его оттолкнет или даже высмеет, обвинив в излишней сентиментальности. — Так чего же ты хотел? — он удержался. От своего порыва и погружения в насмешку, чтобы не выдавать себя еще больше. Он лишь потянулся за бутылкой, но Кевин на сей раз ее не отпустил. Кевин не двигался несколько секунд. Его ресницы дрожали как крылья бабочки. Черной мятежной бабочки, пытающейся доказать всему миру, что она способна устроить бурю. На левой щеке, точно пыльца с крыльев, оказалось немного растертых теней. Он длинно выдохнул. Затем приоткрыл один глаз, чтобы увидеть реакцию Коннора. Рука его крепко обхватывала бутылку. И, хоть Коннор при небольшом усилии вполне мог ее вырвать, он так и остался ждать, желая узнать, что же Кевин задумал. — Может, я хотел видеть, что важен для тебя, — тихо сказал Кевин, посмотрев на него прямо. К таким откровениям никто их них не привык. Они оба замерли, не зная, что с ним делать. Кевин крепче сжал пальцы на бутылке, и Коннору пришлось ее отпустить. Он не понимал, что сделал такого, чтобы у Кевина возникли сомнения. Разве их отношения априори не означали более глубокую и тесную связь, чем у любых братьев и сестер? Не успел Коннор опомниться, а глаза Кевина уже заискрились лукавством, словно и не было только что мгновения печали. — Мы пока слишком трезвы для серьезных разговоров, — заметил он. — Пей еще, Коннор. Он оказался совсем близко. Практически улегся на Коннора, поднеся горлышко к его губам. И заставил выпить, зацепившись ледяной ладонью за плечо сразу под рукавом футболки. Коннор немного потерялся — в ощущении льда на коже, в терпком вкусе, продолжающимся до тех пор, пока он сам не подался назад, ударяясь затылком о стену и зная, что алые капли прольются на шею и грудь. — Вот так, братец, — заулыбался Кевин и отпустил его плечо, чтобы скользнуть, почти лаская, пальцами там, куда попало вино. А потом тоже выпил не меньше. И затем, утирая вино с губ тыльной стороной ладони, небрежно выдал: — Кстати, я встречался вчера с Хлоей. К сожалению, Коннор знал. Слухи быстро распространялись. Но почему-то услышать об этом от самого Кевина оказалось неприятно. Мысли путались, перекликаясь с чувствами. Должно быть, Кевин притащил что-то крепкое, раз повело так быстро. Им стоило остановиться, но предложи такое Коннор, Кевин посмеялся бы над ним. Это значило бы, что он проиграл, даже не зная, в какую игру они играют. Ему просто хотелось, чтобы Кевин часто касался его, как раньше, когда они проводили все время друг с другом, и никому из них не надоедало и не бывало скучно. Хотелось самому трогать Кевина, не опасаясь, что тот дернется и скривится в недовольстве, будто Коннор его достал и прикосновения его противны. Он ловил смутные догадки о том, что его привязанность переходит за допустимую грань. Возможно, поэтому Кевин и противился ей. — Хлоя милая, — выдавил он, надеясь, что звучит достаточно искренне. Кевин потянулся за подушкой, чтобы подложить ее себе за спину. Он слегка прихватил зубами нижнюю губу, и Коннор заставил себя не пялиться, слыша шум в голове и разогнавшееся в груди сердце. С удивлением он осознал, что это не просто разбушевавшийся в крови алкоголь. Ему было больно и горько от необъяснимой ревности, словно он имел какое-то право решать, с кем брату проводить время. — Думаешь? — Кевин запустил пальцы в нестриженные давно кудри, которые придавали его облику совсем уж романтический вид. — Да, действительно. Очень. И выпил еще, чему-то задумчиво улыбаясь. Коннор не хотел представлять, о чем он там замечтался. О том, как мило Хлоя ему улыбалась, как “случайно” схватила за руку в кино на страшном моменте. И потом они шли по улице совсем близко, когда Кевин ее провожал. И как на пороге ее дома они долго стояли, не решаясь прощаться. А потом она закрыла глаза и потянулась к нему, разрешая себя поцеловать. Коннор не хотел. Но десятки вариантов их вечера сами собой возникли в голове. И хмель только усилил чувство горечи, не давая Коннору собраться. — Ты знал, что ее учила целоваться кузина? Коннор нахмурился. Будто такие вещи обсуждались на каждом шагу. — Серьезно? Не знал? — словно удивился Кевин. — Ой, не говори, что осуждаешь. По мне, так отличный вариант, если никто не против. Наверное, Коннор слишком много выпил, потому что слышал за его словами какой-то подтекст. — Наверное, — пожал плечом Коннор и забрал бутылку. Возможно, ему хотелось в накатывающем опьянении видеть больше намеков. Скорее всего, ему самому стоило подумать о визите к психологу, вопреки тому, что говорил отец, глядя на Кевина. Мрачный облик сына он не понимал совершенно. — Так и что, теперь вы парочка? — Коннор махнул бутылкой, показывая неловким жестом в воздухе круг. — Кто? Мы с Хлоей? — Кевин еще более удивленно посмотрел на него и вдруг громко рассмеялся, совсем заглушая музыку. Коннор не понимал, как расшифровать этот смех. Ну, кроме того, что Кевин очевидно считал его идиотом. — Ты же хочешь стать копом, Конни. А почему-то так и не понял такую очевидную вещь. Ладонь Кевина легла на руку Коннора. На ту, которая удерживала бутылку за темно-зеленое горлышко. Он так и потянул вино к себе, не выпуская Коннора, чтобы сделать новый глоток. Губы Кевина почти прикоснулись к его пальцам, дыхание его щекотало кожу. Он пил, наверное, целую вечность, или восприятие времени дало сбой. Глоток за глотком, запрокинув голову, опустив острые ресницы. В конце язык его мазнул по окружности горлышка, но когда он отпустил, капля все равно сорвалась с края и побежала вниз, теряясь где-то между их пальцами. — Она по девочкам, — сообщил он шепотом, словно открывал какую-то тайну. Воздух, сорвавшийся с его губ, приласкал левую скулу — так близко они были друг к другу. Голова Коннора кружилась, ему казалось, что он куда-то падает. Хотя за спиной была твердая стена, а перед ним — Кевин. С шальным хитрым взглядом и россыпью зеркальных родинок. Но каким же непохожим, совершенно незнакомым он казался сейчас. И как безумно, иррационально и глупо желание к нему прикоснуться росло с каждой секундой и становилось просто непреодолимым. Оно крепло, давило на виски, сводило с ума. Теперь Коннор был уверен, что намеки Кевина не случайны. А что если — вдруг подумал он, — Кевин чувствует то же, что и я? Но мысль была так пряма и откровенна, что Коннор ужаснулся. Его расфокусированный взгляд мазнул по неровно багровым губам, белой шее, ключицам в распахнутом вороте рубашки. Странно медленно приходило понимание, что именно — для начала — он хочет от Кевина сам. — По девочкам, — повторил он, чтобы хоть чем-то заполнить тишину. И, наверное, так же бездумно спросил: — А ты? Кевин долго молчал, словно пытался прочесть по лицу, как именно отреагирует Коннор на его ответ. Будто ему не было все равно. Кевин наклонился низко-низко, смотрел потемневшим взглядом почти не моргая. — Проверь, — просто предложил он, вскинув брови. Это был очередной вызов или искренний призыв? Может, он специально провоцировал Коннора, чтобы потом назвать последним извращенцем. Но он же не мог, правда не мог, не понимать двусмысленность своего поведения? Не тогда, когда их губы почти касались друг друга и гулко тарабанило сердце по ребрам. Если Кевин и играл, то слишком многое стояло на кону у обоих. Коннор не знал, сможет ли когда-нибудь его простить, если в ответ на откровенность, Кевин выдаст очередной фокус. Но вино мешало думать о последствиях. Он больше не мог бороться с собой. Закрыл глаза и рухнул в пропасть, совершенно не зная, что ждет на дне. Губы Кевина пахли вином. Пахли дешевым крепким куревом. И на вкус хранили соль табака и пряность вина. Кевин молчал. И казалось, что вся реальность лишилась звука, оставляя только тактильные ощущения. Оставалась только ласковая, беззащитная покорность Кевина, с которой он ответил на поцелуй. Но Коннор все равно не верил. В то, что это случилось, что Кевин его не обманывает. Что их губы медленно, неторопливо изучают друг друга, будто между ними есть хоть сколько-то отличий. Не верил сам себе, что решился на подобное. И что вместо стыда и ужаса, испытывает только бесконечную, безграничную эйфорию. С каждым сорванным глотком воздуха, с каждым ласкающим, перетекающим из одного в другое прикосновение. В какой-то момент они оба отпустили бутылку, не зная, осталось ли в ней что-то или все вино сейчас плещется в их крови и мешает трезво мыслить. Покрывало заглушило звук падения. Кевин даже не взглянул, чтобы узнать, испорчено ли оно. Его интересовал только Коннор. Его ладони взметнулись вверх и заскользили по спине, словно он просил прощения и стремился наверстать все то, в чем отказывал им обоим. Коннор тоже не оставался безучастен. Он провел кончиками пальцев вверх по выступающим позвонкам, вцепился в волну волос на затылке, прижимая его еще ближе. И не думал, совершенно не думал о том, что будет потом. — Все-таки, не такой уж ты и правильный, — выдохнул Кевин, цепляясь за него. — Ты себе сам придумал, что я правильный. В Кевине не осталось и следа привычной насмешливости. Он больше не прятался за язвительной маской. И Коннор ощущал его невероятно хрупким без этой брони. — Тоже решил потренироваться на мне? — все-таки спросил он. Если он ошибался — снова ошибался — нужно было выяснить сразу, чтобы не давать себе ложных надежд с одной стороны и не путаться с тем, что им теперь делать — с другой. — По-твоему, это похоже на эксперимент? Кевин едва заметно нахмурился. Он подался назад, но Коннор не отпустил. — У тебя много что похоже на эксперимент, — честно сказал Коннор, наконец позволив себе спокойно рассмотреть его безумный макияж. Наверняка там было что-то кроме очевидной четкой линии подводки и теней, но он в косметике не разбирался. Только признавал, что Кевин во всем этом иррационально красив. — А ты, как всегда, стремишься все с самого начала расставить по полочкам, — почему-то Кевин сердился вместо того, чтобы сказать все как есть. Будто Коннор не способен был понять его чувств и придумать то, что устроило бы их обоих. — Так не работает, Коннор. Он все-таки постарался вырваться. В глазах его вспыхнула обида. Он походил на злого уличного кота. Коннор не мог позволить ему уйти. И понимал, что не может требовать однозначного ответа, потому что в происходящем никакой однозначности не было и быть не могло. Он удержал Кевина за запястье, дождался, когда тот на него посмотрит, и притянул обратно. Чтобы просто обнять. Как давно хотел. — Я тебя не отпущу, — сообщил Коннор ему на ухо, когда Кевин бессильно прижался к нему. Кевин спорить не стал. Даже если и задумал новую игру.