— Тон, Сашенька.

Стены этого клуба во много крат лучше стен маленькой студии, больше похожей на комнатушку в хрущевке, которую их группа снимала в начале, а то и в период отсутствия, своей карьеры. Штукатурка не отваливалась, оставаясь на футболке пятном хрен знает какого цвета, а по углам красовались не узор паутины и непонятных подтеков с потолка, а яркие неоновые вывески с не самыми приличными фразами и хештегами, а также пара плакатов, среди которых была и начавшая набирать популярность «Стекловата», которую приглашали выступать уже не в первый раз.    Говоря кратко, стены этого клуба прекрасно подходили для того, чтобы вжимать в них Сашу. Особенно Роме понравилась та, что была в коридоре чуть раньше двери гримерной. Ну не дошли они, ничего нового.    Потому что Саша вынуждал его, кипятил внутри все чувства и ну просто не оставлял другого выхода:   — Какой нетерпеливый, — шепчет этот поганец, улыбаясь нагло и одновременно невинно, непонимающе, словно все это начал не он, словно здесь именно Рома заслуживает клеймо бесстыдника.    Словно это не Саша на протяжении чертовски долгих десяти песен кусал губы, смотрел туманно на него из зрительного зала и блядски ерзал на стуле, потому что…   У Ромы кружится голова от одних лишь воспоминаний. От того, как Саша цепляется наманикюренными пальцами за его шею, перед глазами начинают плясать искры. От осознания, что ноги Сашу уже практически не держат, и он, Ромка, сейчас — его единственная опора, в груди что-то заходится диким ритмом.   В качестве мести он оставляет укус, от которого Саша болезненно ойкает и обзывается, продолжая шептать всякую пошлость прямо на ухо, сбиваясь на хриплые вдохи, от чего чужие руки лишь сильнее сжимают его бедра, притягивая ближе, чтоб не брыкался. Рома знает, что порой Собакина нужно держать не то что в ежовых рукавицах, а на привязи.    Рома не помнит, как открыл дверь, как закрыл. В голове остаются лишь руки Саши, что вновь лезут всюду бесцеремонно, желая получить все и сразу, и сам Саша, что уже в его руках выгибался бешеной змеей, подставляя под ласки все свои кости. Первое, что делает Рома, оказавшись с Сашей в закрытом помещении, — кидает его на диван, на котором пару часов назад настраивали инструменты его коллеги (и на который те больше не сядут, потому что остальные участники группы примерно осознавали, что произойдет, окажись эти двое наедине в гримерной). Второе — снимает ремень. Третье — связывает Сашины руки за спиной, чтоб неповадно было ими вытворять все, что ему обычно заблагорассудится вытворять.   Картина получается отличная, подкрепленная тем, что Саша, повернув голову, упирается щекой в подушку и смотрит умоляюще, слегка ерзая нижней частью туловища по кожаной обивке. Ну просто сама покорность.   Да, Саша Собакин тот еще нахал, но вся его дерзость испаряется, стоит Роме прижать его к ближайшей поверхности.    — Ромочка, — едва слышно выдыхает, продолжая бессовестно прогибаться в пояснице, но связанные руки мешают зафиксироваться в положении. Обреченно скулит, — Смени.    Рома в ответ лишь хмыкает. Достает пульт, который он во время обжималок незаметно вытащил из чужого кармана. Бесята в голове ликуют и потирают лапками. Весь вечер до точки его доводил Саша, и вот наконец Рома может отыграться.    — Сменить, говоришь? — интересуется холодно, с удовольствием наблюдая, как дрожь в чужом теле усиливается под гнетом средней частоты вибраций, — Хорошо.    Он поднимает рычажок до конца, и Сашу буквально подбрасывает на диване, а следом Рома слышит громкий стон, который, возможно, слышат и все за пределами комнаты, но, честно говоря, ему на это так плевать. Пусть что работники клуба, вечно интересующиеся тем, почему он постоянно чуть опаздывает с выходом на сцену, что назойливые фанаты, откуда-то вытряхивающие его номер и потом написывающие во все соцсети, слышат, кто виноват и в опозданиях бас-гитариста, и в игноре на всех страничках.   Саша жмурится, сильнее сжимая бедра, пытаясь что-то сказать, но мысли в голове плавятся, а тело прошибает диким удовольствием, распыляясь от низа и до макушки, и ничего, кроме стонов вперемешку со всхлипами, у него не выходит. Его трясет, выворачивает наизнанку и под неестественным углом, что от этого так, ебать его, хорошо, что аж плохо. И так взвинченного Сашу такая манипуляция доводит до пика, до черты. На секунду ему кажется, что все звезды стали к нему на немаленькое число световых лет ближе.   Рома, наигравшись, спускает рычажок на ноль. Желание распространяется уже по его телу приятной теплой волной. Сейчас Саша такой покорный, что увидишь не часто, такой открытый. И у Ромы впервые есть возможность по-своему припомнить Собакину все его развязные выходки. Да хоть ту, что длится до сих пор.    Успокаивающе гладя Сашу по волосам, Рома удобнее устраивается сверху, перекрывая Собакину абсолютно все пути отступления. Саша продолжает слабо дергать бедрами, восстанавливая дыхание.    — Всё? — интересуется спокойно Рома, и Саша (смущенно!) кивает, помедлив при этом. Рома хмыкает с беззлобной насмешкой, — Так быстро?   Под ним слабо возмущенно шевелятся, сил-то больше нет:   — Весь вечер, так-то, — выдох, придя в себя начинает ластиться об руку, слегка бодаясь, — И вообще, будто ты сам не обкончался, фотку увидев.    — Обкончался из нас только один, — Саша в ответ тихо хмыкает. Один-один, — Как ты вообще такое придумал?   В голове сразу всплывают воспоминания. Рома, только настроивший гитару перед выходом на сцену, отвлекается на сообщение, а уже в следующую секунду оказывается вынужден подбирать челюсть с пола. Он ожидал увидеть слова поддержки в виде нелепой, но естественной для Саши шутки. Может, пьяный бред, потому что Сашу в зрительской зоне он оставил в опасной близости от барной стойки.    Но вот чего-чего, а селфи с вибратором он не ожидал.    Провокационная надпись «Сфокусируйся на шоу» стучала набатом в висках, когда он, едва заметно дрожа, ступал на сцену.    На каком именно, стало понятно, когда глазами Рома нашел Сашу за ближайшим столиком. По его глазам и пляшущим в них чертям было все очевидно, да и по елозаниям и копошению в кармане время от времени тоже.    «Стекловата» выступила отменно, отчасти от того, что Рома умел делать одно, а думать о другом без потери качества и эффективности деятельности, Сашу винить здесь было не в чем. Виноват он был в другом, и эта проблема достаточно красноречиво упиралась ему в поясницу.    Саша это точно чувствует, иначе не объяснить его телодвижений, когда он, все еще связанный и, скорее всего, уставший, выгибается в пояснице, чтоб своими кожаными штанами проехаться по чужим брюкам.    Отвечает на вопрос он со вздохом:   — Фанфик Алинин прочитал.    Рома подвисает, а потом слабо смеется:   — Надеюсь, там есть продолжение.    Саша слабо пинает его пяткой куда-то в поясницу:   — Без понятия, но, если лично ты не продолжишь и не трахнешь меня уже, я уйду!   Снова дерзит, как ни в чем не бывало. Отдохнул, значит. Рома сжимает его волосы до легкой боли, зарываясь пальцами в обесцвеченные пряди:   — Как же? Гримерка закрыта, ключ у меня, а из окна ты уж хуй полезешь.    — А если полезу?   — Ну переломаешь себе все, и будут над тобой в скорой помощи ржать, когда вибратор в жопе обнаружат.    Саша вздыхает. Как сам шутить и паясничать, так первый клоун на районе, а как чужие остроты слушать — тут и закатывание глаз, и поджатые губы.     — Посыл ты понял.    — Ну нет, Саш, — наигранно поучительно щебечет Рома, и рычажок с нуля без предупреждения подлетает на две единички. Саша тоже подлетает, насколько позволяет тело над ним, выгибается в легкой судороге и тщетно трется об диван, как пес, жаждущий случки, да и скулит не хуже, непослушный такой.    Щелчок и снижение силы вибрации сопровождаются облегченным выдохом. Саша, чувствительный после первого оргазма, поворачивает голову и смотрит из-под нахмуренных бровей с явным негодованием. От того ли, что Рома нагло пользуется положением, или из-за того, что все прекратилось, остается лишь гадать.    Кусая губы, Саша выглядит как чертово произведение искусства:   — Ром, — выдыхает предупреждающе. Играть ему надоело, уже как-то не до возведения своей сексуальности в абсолют, уже не до актерской игры.    И почему-то именно сейчас Саша выглядит горячее всего. И Рома хочет поиграть еще немного, больше чтоб позлить и отомстить:   — Я правда не понимаю, — и руки, аккуратно пройдясь по шее, спине и пояснице, опускаются к кожаным брюкам и сдавливают чужие бедра. Саша стонет замученно, и Роме его почти жаль.    Ну, понимаете, недостаточно для того, чтобы прекратить глумиться.    Тело под ним мягкое, податливое, а собственный член уже давно противно упирается в ширинку и приносит дискомфорт, но чужая уязвленность, тихое неудовлетворенное мычание заставляют терпеть. Да, Саша был прав, на таком шоу нужно фокусироваться, ибо такое увидишь не часто. А увиденное дорогого стоит.   — Блять, ты меня сегодня трахнешь или нет?! — возмущенно вскрикивает, насколько позволяет дрожащий голос.    Шлепок. Сквозь плотную черную кожу удар, наверное, чувствуется не так остро, как хотелось бы, но Саша все равно мычит, царапая крашеными ногтями внутренние стороны ладоней.    Рома выдыхает, успокаиваясь. Он от такого не в восторге, но вот Саша — да, и порой только такое может довести Собакина до стадии безусловной покорности без лишних потерь. Потому что Саша любит грубо, не до синяков и гематом, конечно, но иной раз он сам просит сжать пальцами шею на бьющейся венке или потянуть за волосы чуть сильнее, чтобы контраст боли и удовольствия выбил из головы все мысли. А Рома идет на поводу, потому что Сашу любит, как глупый подросток, а то и хуже.    Рома не уверен, что и на этот раз Саше понравилась его инициативность, но и щелчка пальцами не следует, значит, все в пределах допустимого. И он замахивается снова. Звук шлепка разлетается по комнате, и Саша кусает губы, сжимаясь сильнее.    — Тон, Сашенька, — вкрадчиво и спокойно шепчет Рома, сквозь материал поглаживая наверняка покрасневшую кожу, — Сбавь тон.    Саша под ним пыхтит почти обиженно, и Рома, уже полностью наслаждающийся своей властью, склоняется над ним и легонько кусает загривок, доводя Сашу до бесконтрольной дрожи. Пользуется козырем и лижет край ушной раковины, цепляя колечки пирсинга, что появились там совсем недавно. Собакину шло. Чертовски шло. Рому вело. Чертовски. Вело.    Саша под ним задыхается, потому что переключатель ловким движением пальца снова щелкает:   — Ром, — вдох, выдох. Дышащий ему на ухо Рома вообще не помогает, — прош-ш, — шипит, прикусывая губу. Палец снова двигается к максимуму, и Саша срывается на задушенный всхлип, — умоля-я-ах…   Ромина выдержка разбивается с громким треском и прекращением вибрации.    Сашины штаны, трижды проклятые Ромой (нефиг быть такими узкими, хрен знает как их стягивать без помощи Собакина), улетают куда-то в небытие, и Саша довольно стонет, продолжая попытки приподнять бедра. Рома помогает, сгибая чужие колени и фиксируя в удобном положении.    — Ебать, — выдыхает, оценивая представший вид.    — Да. Желательно побыстрее, — не может не острить Саша, даже будучи в таком положении, — Там в тебя какая-то девка презик кинула, видел?   — Подружка твоя? — парирует Рома, стягивая свои брюки. Он готов поклясться, что после шороха Саша в предвкушении махнул бедрами.    Стоппера Рома касается намеренно легко, для начала обхватывая некрепко, чтоб игрушка еще какое-то время подвигалась внутри, отдаваясь в теле Саши приятной заполненностью. Саша протестующе выгибается, но больше не язвит — сил нет вот вообще. У Ромы на бóльшие поддразнивания тоже не хватает выдержки. Потому что Сашу хочется всегда, и сейчас, когда он такой податливый и покорный, — особенно.    Игрушка выскальзывает без особых проблем, и Рома, хмыкая, вытирает об край футболки (все равно черная и все равно стирать) оставшуюся смазку. Какой же Саша предусмотрительный.    Отделив от ленты (той девочке хочется выразить огромную благодарность) один, Рома раскатывает презерватив по члену, одновременно удерживая ластящегося Сашу на расстоянии. Чего удумал — сколько раз в порыве страсти спешил и сколько раз жалел. Ничему жизнь не учит.    — Тише, родной, — поглаживает по спине, аккуратно примеряясь, — Чуть больше терпения.    Рома не сдерживает стона, когда член внутрь проскальзывает на удивление легко до самого основания. Сердце внутри делает кульбит, а тело прошибает жаром. Вау.    Саша под ним смеется, пытаясь смахнуть с глаз налипшую челку:   — Натерпелся уже. Поэтому не нежничай, родной.   И дважды Роме повторять не нужно.    Он выходит нарочно медленно, чтоб следом стремительно толкнуться, выбивая у Саши из груди воздух вместе со стоном. В этот момент, как и до этого, необходимость быть тихими становится такой неважной и отходит на второй план. Ну уж нет, Рома хочет услышать это еще раз, чтобы потом Саша от удовольствия так приятно сжался вокруг него, чтобы его член, не стимулируемый ничем, еще раз трогательно вздрогнул.    У Саши же перед глазами маячат белые мошки, взрываясь и посылая приятные импульсы во все участки тела одновременно. Раньше он думал, что до такого доводит лишь хорошая доза, за которую придется расплатиться не только с дилерами, но и со своим телом, которое наутро после эйфории будет больше похоже на манекена-водителя после неудачного тест-драйва. И даже так, он раньше продолжал тянуться за новым шприцем, прекрасно осознавая последствия и даже сталкиваясь с ними. Потому что в мрачной жизни он хотел хоть немного, хоть с последствиями, но чувствовать себя хорошо.   С Ромой же было не так. Удовольствие он приносил, но утром все было нормально, потому что Рома — неженка, слишком внимательный и заботливый, который лишний раз прихватить зубами бледную кожу боится, который, ничего не говоря и не спрашивая, внимательно наблюдает за чужими эмоциями, чтобы больно ненароком не сделать. С утра у Саши никогда ничего не болело. С теплым Ромкой под боком было хорошо. Лучше, чем с ломкой или с долгами.    Очевидно же, почему он сейчас не торчит в какой-нибудь подворотне, а выстанывает чужое имя в диванную подушку, — Саша выбрал счастье без последствий.   Рома (повторимся, неженка) ускоряется, поглаживая аккуратно чужие ноги, которые от усталости Сашку практически не держат, и это делать приходится уже Сатыбалдиеву. Рома длинными пальцами пробегается по внутренней стороне бедра и ощутимо сжимает, оставляя Сашу таким открытым для себя. Кусает ушко и шепчет какую-то успокаивающую глупость, второй рукой поглаживая чужую ладонь, внутренняя сторона которой была усеяна красными полумесяцами.  Саше хорошо, но точно не плохо:   — Быстрее, — всхлипывает, когда член проезжается прямиком по простате.    В этот миг Саше кажется, что все его ощущения сходятся в одной точке, прошибая мелкими, но частыми импульсами удовольствия все тело. Он не чувствует ни жжения в щеке от трения о диван, ни затекших от неудобной позы рук. Не ощущает и того, что они сейчас трахаются в пыльной гримерке средненького клуба, где отопления толкового летним вечером нет, из-за чего голые пальцы на ногах замерзают от неприятного холода. Все это отходит на второй план. Он оборачивается, насколько позволяет поза, рассматривая из-за плеча Рому, что, крепко стиснув зубы, трахает его и при этом пытается сохранить лицо, молча в тряпочку и лишь изредка порыкивая. Подведенные его брови сходятся на переносице, а на руках от крепкой хватки проступают голубые вены. Дышать от такого трудней. Саша с трудом сдерживает желание попросить придушить или еще раз шлепнуть его.    Потому что сейчас Роме все нравится, сейчас он смотрит на него с таким восхищением, что Саша согласен немного подыграть и обойтись без своих, он понимает, не совсем здоровых идей-фикс.    Рома смотрит на него своими черными глазами с таким обожанием, что Саша тает от новых толчков, захлебываясь внезапной волной смущения.    Темп Рома больше не сбавляет, даже чтоб поддразнить, — они оба уже на пределе и затягивать — издевательство. Вместо этого он поднимает Сашу на колени, придерживая за связанные руки. Тот мычит протестующе, почти заваливаясь обратно, но Рома держит крепко. И меняет амплитуду толчков, почти не выходя, а лишь толкаясь каждый раз до самого основания так чертовски хорошо.    Саша растекается по его груди, как акварель по холсту, в беспамятстве шепчет имя, не в силах ни на что большее после такого долгого и насыщенного вечера. Татуированные пальцы касаются его щеки, заставляя повернуть голову.    В медленном, развязном поцелуе, когда Рома внутри вновь проезжается по нужному месту, Саша забывается окончательно.   

***

  — Меня Ульянка убьет, — констатирует Рома, зашвыривая тряпку куда-то обратно в кладовку. О пятнах они в процессе не думали, а среди имеющихся в гримерной средств ни одно не сумело вывести плоды Сашиной выходки. Хоть отбеливателем хреначь.    Саша, потирая освобожденные руки, фыркает:   — А меня твои фанатки. Подумать только, я украл у них бас-гитариста и даже не дал никому получить автограф! Какая же я мразь!   — В следующий раз с таким терпи до дома, — три не три, а катастрофа на диване все та же. Рома, освободившийся от цепей вожделения, теперь Собакина убить готов и в ближайшем лесу закопать. Авантюрист хренов.    — Я-то дотерплю, — спокойно произносит Саша тоном, не предвещающим ничего хорошего, — А ты что делать будешь? Возможно, это лишь наваждение. Плоды его, Ромы, почти подростковой глупой влюбленности. Но воздух в комнате горячеет.   Рома сглатывает. Оборачивается.    В глазах, казалось бы, оттраханного донельзя Собакина пляшут черти с новой силой.    — Ромчик, ты со своими репетициями меня месяц игнорировал, — перекладывает розовый пульт от вибратора из руки в руку. Стоп, а куда он его дел?! — Думал, быстрого перепихона в клубе мне хватит?   Хладнокровие машет Роме ручкой. Сколько у них там еще времени до закрытия?   Стук в дверь и голос Ульяны оповещают, что уже ни сколько, и выводят Рому из транса. Тот обреченно смотрит на пятно. Ну, «Стекловата» и так дала им слишком много времени, то, что он не успел убрать за ними, лишь его проблема, и получит он за эту проблему заслуженно.    Саша подлетает, хватает подушку и, как ни в чем не бывало, аккуратно устраивает ее на испачканном месте.    — Проблема решена, — улыбается, — ну, а если что, то, когда мы пришли, все так и было! — и подлетает к двери, затем заговорчески шепча, — Если через полчаса ты не расправишься с сестрой и не будешь стоять на нашем пороге, желательно сразу без штанов, я снова тебе что-нибудь отправлю, чтоб поторопить.    В горле пересыхает, но Рома, собрав остатки спокойствия по уголкам разума, отвечает:   — Я не посмотрю.    Саша, только повернувшийся к двери, разворачивается обратно. Смотрит он по-другому. Не как всегда с насмешкой и не как сегодня с мольбой.    Смотрит так, что дыхание перехватывает:   — Посмотришь. Не устоишь же, я знаю.    И щелкает замком двери, обменивается с влетевшей Ульяной парой фраз и исчезает где-то среди неоновых вывесок и черных стен, в которые его было так приятно вжимать.    На этот раз Рома ничего поделать не может с наваждением. Теперь уже он чувствует себя связанным и зависимым.    Чертов Собакин.