Правила здорового обеда

Признаться, я никогда бы не подумал, что увижу Пуаро обиженным. Да, мой бельгийский друг обладал темпераментом куда более ярким и живым, в сравнении с привычной мне английской манерой. И все же, большой профессионализм сквозил в каждом жесте и каждом слове знаменитого детектива, и потому он всегда выглядел невозмутимо-доброжелательным, какие бы новости не получал с утренней почтой. Видимо, профессионализм не распространялся на материи куда более личного характера. Потому что стоило Пуаро услышать из уст миссис Касл на ресепшене отеля про строгую оздоровительную диету, как он приобрел крайне раздосадованный вид, словно его только что оскорбили в лучших чувствах. — Позвольте, Пуаро, — я поспешил вмешаться, прежде чем от славного бельгийца полетели настоящие молнии. — Я уверен, все не так плохо. Диетическая кухня тоже бывает изысканной. К слову, мне на днях попалось одно исследование наших ученых- Мне удалось заговорить его достаточно, чтобы он позволил коридорному отнести чемоданы в номер и разложить вещи. Он даже довольно благосклонно оглядел морской пейзаж за окном и отпустил насмешливую ремарку по поводу поэтических посылов из взятого с собой в дорогу томика стихов. Я тоже расслабился и почти поверил, что две недели на пляже, на которые нас обрекла мисс Лемон в сговоре с личным доктором Пуаро, пройдут в добром расположении духа. Возможно, Пуаро бы даже оценил прелесть такого разгруженного отдыха, что, несомненно, пошло бы ему на пользу. В конце концов, хоть он и не был согласен с предписаниями месье доктора, его обморок в Эль Ранчеро испугал меня еще больше, чем чувствительную мисс Лемон. Все испортил звонок, возвестивший часовой ланч. И официант, поставивший перед ним сиротливый рисовый пудинг с вялыми бакенбардами петрушки, а передо мной — бокал вина и ароматнейшего жареного цыпленка с россыпью томленых овощей. Мой виноватый вид, с которым я уставился на эту несчастную золотистую тушку, должно быть, заметил и сам Пуаро, потому что кончики его усов, воинственно поднявшиеся было при виде такого «голодного» пайка, снисходительно опустились обратно. — Что ж, может, это и к лучшему, Пуаро… — робко заметил я, пользуясь моментом, и пообещал себе, что ни в коем случае не стану наедаться до отвала, дабы проявить солидарность в этом нелегком деле. — Н-да. C’est vrai, — хмыкнул он, но смиренно потянулся за своим стаканом. — Стало быть, за ваше здоровье, капитан Гастингс? — За ваше здоровье. Я отпил глоток отличного белого, — и поверх бокала заметил, как мой друг с крайне кислым лицом подзывает официанта. Надежды на приятный отдых улетучились, как флер духов Арлены Стюарт. И виной тому стал крапивный отвар в стакане Пуаро, который, как сказал официант, «очень рекомендовала миссис Касл». После ланча и получаса беседы на берегу мы разминулись. Пуаро, ворча себе под нос какие-то французские ругательства (вполне вероятно, что и бельгийские родовые проклятия) в адрес такого неблагородного растения, как «л’орти террибль», — крапива кошмарная, — сопроводил присоединившуюся к нам мисс Дарнли на небольшой променад к Солнечному уступу и направился на следующую по расписанию экзекуцию в паровую комнату. Меня же позвали покататься на лодке американская пара, и до самого обеда я налегал на весла, все больше убеждаясь, что коварные американцы пригласили меня не столько на светскую беседу, сколько в качестве гребной силы на их романтическом soiree. С другой стороны, синее море и теплое солнце в бухте Духов действительно были живительно-чудесными, и я не сильно возражал, посвятив свое время мыслям о бедняге Пуаро, пока над ухом дамочка щебетала своему мужу что-то совершенно невразумительное с этим их ужасным акцентом. — Пуаро, вы расцветаете на глазах! — воскликнул я, зайдя к нему в номер. И почти не слукавил: после паровой комнаты мой друг действительно расцветился совершенно удивительными оттенками красного и лилового, как отборная бельгийская свекла. Впрочем, он и так иногда напоминал мне какой-то крайне симпатичный овощ, с его небольшим ростом и внушительным округлым брюшком, тщательно застегнутым в лоснящийся шелк жилетов и пиджаков. Вызревшую на благодатной брюссельской почве капусту, может быть. Или призовой кабачок. — Бросьте потешаться, Гастингс, и подайте мне лучше полотенце, — притворно рассердился он. Я услужливо смочил полотенце в холодной воде, и Пуаро наклонил голову, показывая, куда его лучше приложить. Я нагнулся и обернул его раскрасневшуюся шею. Пуаро вжался в полотенце щекой и вздохнул с облегчением, благодарственно потрепав меня по склоненной макушке. — Боюсь, вам придется побыть со мной, мой верный Гастингс, пока я не приду в себя. Эти американские «ноу-хау»…! Девять из десяти врачей рекомендуют! Найдите мне того доктора, кто оказался не согласен, и я выпишу ему чек вдвое больше его ежегодного жалованья! — В первый раз всегда тяжелее всего, — посочувствовал я. — Вы держались молодцом, Пуаро. — О нет-нет, Гастингс, никаких первых разов! — он замахал на меня своей широкой круглой ладошкой, не давая возразить. — Больше я подобных трюков исполнять не буду! Достаточно того, что я уже вынужден пробыть здесь на две недели дольше, чем мне бы того хотелось. Пока я искал слова, чтобы его разубедить, он уже накинул пиджак и подхватил под мышку трость, собираясь в лобби до обеда. Мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним и понадеяться, что обед понравится Пуаро больше, чем ланч. И второй раз за день кухня миссис Касл смогла удивить меня своей изощренностью в подаче оздоравливающимся абсолютно постных крохотных блюд. — Нет, мой дорогой Гастингс, это все не для Пуаро, — посетовал Пуаро, переворачивая половинку вареного яйца, видимо, в тщетной надежде найти под ним хотя бы ложку паштета или затерявшийся говяжий язычок. Но на тарелке синели лишь розочки баклажанов, а в яичных лодочках уместились зерна перловки и тончайшие лепестки трюфеля, украшенные, как в насмешку, пирамидкой из четырех красных икринок. После такой картины мой собственный желудок свело так, будто бы с моей стороны стола передо мной в то же время оказался не шипящий жарочным маслом бифштекс на пряно-картофельной подушке, а прогорклое масло с куском черствого хлеба. Официант так же разлил Пуаро очередной отвар, правда, на этот раз не зеленый, а болотно-желтый. Мой друг благоразумно не стал спрашивать, из чего он. — Поглядите, Гастингс, на какие жертвы меня обрекают… — протянул Пуаро, повязав салфетку. — Две недели диеты — и не будет у вас больше доброго друга по имени Эркюль Пуаро! Я посмотрел на его уже не раздосадованное, а натурально расстроенное лицо, и почувствовал такую жалость, какую обычно испытывал к голодным котам-попрошайкам на улицах Лондона. Мои руки сами потянулись к приборам, и я, недолго думая, наколол кусочек бифштекса, отправляя его, правда, не в рот себе, — но в тарелку Пуаро, где он очутился между баклажанными рулетиками, как гомеровский конь под стенами Трои. И не в пример троянскому коню, моя проделка была раскрыта почти сразу же, как баклажан пал под унылой вилкой. — Гастингс! Что вы делаете! — шепотом зашипел Пуаро, и мне на ум снова пришли коты: на сей рад домашние и откормленные, вокально выражавшие свое недовольство, когда гости пытались почесать их не в том месте. — Что за ребячество! Я, не зная, как извиниться за минутное наваждение, потянулся было к его тарелке. Однако моя вилка тут же наткнулась на препятствие в виде выставленного в оборону серебряного ножа в руке Пуаро. «Нет, Артур», — говорил мне его горящий взгляд. И в его темных глубинах, едва освещенных зажженой на потолке люстрой, мне показалось, что помимо возмущения я увидел скрытую благодарность: «Только попробуйте забрать назад». — Отличный у вас бифштекс, капитан Гастингс, — буднично прокомментировал он, мельком оглянувшись на другие столики и выглаженную спину официанта в противоположном конце зала. — Полагаю, таким отменным бифштексом можно утолить голод более, чем одного мужчины… — Бесспорно, — подыграл я, поняв намек. И украдкой переложил ему еще несколько кусков. А затем и добрую половину всего мяса, приправив, по всем правилам здорового обеда, также гарниром с заливкой. Добродушное настроение, в котором детектив оказался после обеда, показалось мне самым ласковым из всех, что я за ним замечал. Он с легкостью пообещал месье Редферну, столкнувшемуся с ним у выхода, что позже вернется в лобби, чтобы проштудировать всю безалкогольную карту (не смотря на давнюю предвзятость к этим смехотворным «пустышкам») и чуть ли не за руку потащил меня в номер, отпустив лишь когда входная дверь захлопнулась, а балконная, наоборот, распахнулась, впуская в спальню мягкий ночной бриз. — Гастингс, то, что вы учудили, было в высшей степени некультурно, — Пуаро многозначительно пошевелил бровями. — Если вы понимаете, о чем я. Я кивнул, очутившись рядом с ним у зеркала. В моей руке остались карманные часы и галстучная булавка, а затем и сам галстук с жилеткой, — Пуаро, не изменяя привычкам, переодевался в свой последний за день вечерний туалет. — Дайте этому отдыху шанс, — предложил я, так же многозначительно указав глазами на зеркало. — Я вас прошу. Пуаро замер, оценивающе обхватив обеими руками себя под животом. — Гастингс… Но только при одном условии. — Вы хотите, чтобы я снова повел себя некультурно? Пока мы смотрелись в зеркало, я заметил у него над губой, прямо над кромкой усов, каким-то образом избежавшее салфетки пятнышко мясного соуса. Я рассеянно похлопал по карману в поисках платка, но вспомнил, что оставил свежий в своем номере за стенкой. Тогда я попросил его постоять смирно и стер пятнышко пальцем. Пуаро не шелохнулся, когда проговорил дежурное «merci», лишь странно проследил за моим пальцем, пока я не поднес его к губам. Пачкать костюм было ни к чему, так что я просто слизал весь соус, посчитав, что наша дружба давно вышла за те пределы, где стоило бояться лишнего чиха, не вписывающегося в джентельменские правила хорошего тона. — Все хорошо, Пуаро? — Oui. Mais oui, — наконец отмер он. — Naturalment. — Хорошо. И вот еще что. Если вы пообещаете завтра вновь вернуться в паровую комнату, то я обязательно оставлю вам десерт. — Десерт? Маленькие темные глаза бельгийца жадно вспыхнули, и он запахнул халат даже резвее, чем требовалось. — Гастингс, мой милый Гастингс…! — пропел он, засеменив к двери в ванную комнату. — Вы даже не представляете! — Вполне себе представляю, Пуаро. Я готов на все, если это поможет вам заняться физическими упражнениями. — Что ж, вы дали слово! Я только пожал плечами, смотря ему вслед. И что такого Пуаро нашел в моих словах? Впрочем, это было неважно. Ради поправления здоровья дражайшего Пуаро я действительно был не против опробовать и самые «нетривиальные», как это говорится, методы. Могло ли такое быть, что один из них только что заставил работать маленькие серые клеточки моего друга? Ха! Хотелось бы верить! Я с удовольствием устроился в кресле поудобнее. Что бы это ни было, я весь был в его распоряжении. Как и всегда.