Тёмная сказка

      Если бы кто-то оказался в столь поздний час у лесного озера, его бы захватила тревога, окутала бы вязким туманом, мелодично нашёптывая: «Неспроста, ох, неспроста, что-то близится, кто-то идёт». Только кажется, что ужас вызывает необъяснимый шорох, тень, которую заметил краем глаза, или угуканье, раздавшееся нежданно и заставившее сердце биться в рваном ритме. На самом деле объяснение можно найти: животное проскользнуло через сухой куст, обман зрения, лист упал с дерева, на крайний случай всегда есть истории о лесных духах, которых, конечно, легко задобрить. От любого дитя леса есть спасение: бегство ли, заговор, вера.       Но нельзя объяснить отсутствие шума. И вот оно-то истинно должно ужасать, заставлять бежать без оглядки и с надеждой вслушиваться, чтобы услышать тот самый шорох, который докажет, что всё вокруг реально, правильно, живо.       Однако не было в ту ночь глупца, решившего променять хоть и обветшалый, но натопленный домишко на простор темнолесья. Потому никто не тревожился, не видел незваного гостя. Он плавно появлялся из воды: безликая голова с тёмными дырами, которые будто звали коснуться самого дна, длинная шея, руки, вытянутые настолько, что создание лишь с натяжкой можно было назвать человеком. Оно будто заканчивалось на линии условных рёбер. Обрубок вытянул себя на берег, оставив след на песке. Существо резкими рывками вытягивало шею в разные стороны, будто учась контролировать движения. Непропорционально длинные руки коснулись того, что могло бы быть лицом, пальцы скользили по гладкой поверхности, пока не нашли нужное место. Существо подхватило с песка мелкий камешек и провело им линию-разрез. Созданная пасть раскрылась, но последовал только беззвучный зевок. В следующий миг в разрезе уже орудовала рука: надрез, движение, отбросить, придать форму. Скульптор и творение едины. Существо самозабвенно созидало совершенный инструмент, способный издать звук. Наконец работа подошла к концу.       Оно склонилось к глади воды и заговорило надломленным голосом, будто в разгар болезни:       — Я шасть… Явте лик, привышный… Волю нашу нёш-с даш-ш-ше.       Каждое слово давалось с трудом. Минута, другая — ничего не происходило. Но существо покорно ждало, не ощущая сомнений, и было вознаграждено. Вода по повелению невидимых сил выходила за привычные границы и тянулась к нему. Выстраивался каркас; медленно, капля за каплей проявлялись кости, обрастали мясом, укорачивались руки и шея, шло рябью лицо. Никто из жителей леса не смел нарушить установившуюся тишину, происходящее было чуждо всему рождённому под солнцем.       — Так-то лучше.       Блёкло-серые глаза с усталостью смотрели в небо. Вода обратилась внешне настоящей плотью, теперь никто не заподозрил бы, что несколько минут назад мужчина был водным пузырём с разрезом-ртом. Опустив голову, он с хрустом повёл плечами, вспоминая, каково это — обладать телом, быть не частью большего, а отдельной единицей. Смешанные ощущения, будто выдернули из утробы матери, окунули в шум и цвет, причиняющие боль, и не дали никакого смысла. Он желал вернуться «домой», но шёпот, прячущийся в шелесте отмершего леса, уже озвучил приказ:       — Приведи, наша сила проявилась, приведи.

***

      Несколько часов или больше он брёл в неизвестном направлении, прочь от озера, чтобы не тянуло так обратно. Как только он всё выполнит, можно будет снова раствориться, но сейчас это желание мешало и тяготило. Куда угодно, только дальше. Но нельзя покидать пределов леса, пока нельзя.       Когда рассветные лучи коснулись ветвей и расчертили островки света, он замер. Больше незримые нити не тянули, как марионетку, обратно в родные объятия. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать и не слышать. Пора разузнать, где нужная деревенька. Стоило коснуться ладонью земли, отбросив слой гниющих листьев, как подземные ручьи наперебой заспешили рассказать обо всём, что видели, будучи на поверхности. В звонком разноголосье тяжело было вычленить хоть одну мысль. Постепенно вспоминалось, насколько мир вне Пределов шумен и быстр. Всё в нём боится не успеть, стремится обогнать, кажется, само время, которое лишь смеётся, потому что в этой гонке победитель известен с самого начала. Стало очевидно, что, прежде чем приступить к исполнению приказа, стоит обвыкнуться с новой формой и темпом, в котором здесь всё движется, иначе он раскроет себя раньше времени, и они потеряют своё. А терять нельзя, слишком редкое событие, ещё один промах недопустим.       Нужен помощник: кто-то не привлекающий внимание и способный стать глазами в поселении. Существо цепко вглядывалось в кроны деревьев, ища кого-то подходящего. Ведь птица достаточно незаметна, легко заглянет в чужое окно, подслушает разговор и быстро сможет вернуться. Среди ветвей мелькнула ржавая расцветка небольшой птички. Уголок губ дёрнулся в подобии улыбки. Нужно только зазвать незадачливую птаху.       — Вьюро-о-ок, вьюр, вьюро-о-ок, сделай ко мне шажок, — повторял он напевно, смотря в самую глубь через глаза-угольки пташки.       Птица заинтересованно крутила головой, но с каждым новым витком напева становилась более вялой, будто увязала в грязи. Глаза покрывались пеленой, вьюрок неуклюже перепархивал на ветки, что были ниже к земле. Чувствовалось, что перелёт до ладони существа уже непосилен. Ещё немного, пара ветвей — и он сможет подобрать глупый комок перьев, так быстро ослабевший. Птица уже почти была в руках, но неожиданно небольшая ветка хлестнула существо по раскрытой ладони. Из царапины потекла мутная жидкость, рана была пустяковая, но оборвался напев. Мгновение тишины — и пташка, оклемавшись, упорхнула. Существо с досадой сжало ладонь, впиваясь ногтями в свою же плоть.       «Чёртовы лесные духи».       Лес полон хранителей и просто жильцов. И первые рьяно берегут свои владения. Они терпят воды, подобные тому озеру, из которого он вышел. Но не позволят извращать живых тварей. Открыто они не выступят, не осмелятся прогнать, даже показаться боятся, но вот мелкими проказами мешать и показывать, что гостю пора уходить, это всегда пожалуйста. Не оставалось другого выхода, как отступить — ссоры и новые витки противоборства не входили сейчас в планы. Не время, чтобы меряться силой и влиянием. Если не найти помощника здесь, значит, придётся искать в самом поселении среди тех, кто отошёл от лесной жизни и утратил связь с хранителями, или тех, кто ближе к воде.       Задача усложняется, предстоит отправиться к поселению неподготовленным. И уже там думать, как стать неотличимым от простых смертных. Он начинал чувствовать злость, такое старое, забытое ощущение, чуждое Пределам, чуждое ему. На границе видимого мелькнул светлый силуэт. Минутное напряжение сменилось узнаванием, к нему можно и не поворачиваться — удара в спину не последует. Существо внутренне усмехнулось мыслям, как будто удар мог бы быть опасен, вода есть вода. Протыкай её сколько угодно, режь, терзай, в ответ получишь только молчание и бездействие. Кажется, кое-кто набрался храбрости.       — Зачем ты вернулся? — Ни лживых приветствий с пожеланиями здравия, ни вопросов о делах, сразу к сути. Возможно, именно поэтому он и утолит интерес духа, отчасти.       — Лесья-яр, как не по-дружески было нарушать мой план. Неужто это была твоя любимая пташка?       Лесьяр был странным духом леса, берёг только птиц, не общался с другими хранителями. Но всегда оказывался рядом, когда он пробуждался. Будто только и делал, что следил за озёрами, выжидая. В прошлые разы он, однако, не имел ничего против заимствования подопечных. Неужто так задела та история, когда его птицы помогли сжечь город. Какая мелочность.       — Я больше не позволю использовать их. Ты не знаешь границ. Не увиливай от вопроса.       Значит, всё же обиделся, ранимость — порок всего, что не является частью Пределов. Вопрос, вопрос — это проблема. Нельзя умолчать, невозможно соврать.       «Хорошо, Лесьяр, не знаю, почему тебе важно знать. Но мы снова сыграем в полуправду. Ты ещё никогда не отгадывал её так рано, чтобы иметь возможность помешать».       — Приказ. — Оно всё же развернулось к духу, хотелось видеть его лицо. Как же приятно было улавливать досаду. — Позабыл правила? Что ж, есть ещё две попытки, думай над вопросами.       Существо не понимало грусти, поселившейся вокруг духа. Как можно быть знакомыми столь долго и всё ещё ждать «человечности». Как можно надеяться на честность и открытость, если это не в его природе. Глупость. Видимо, он никогда не поймёт Лесьяра. Но пока дух продолжает забавлять его, существо продолжит подыгрывать.       — Что тебе приказали?       Форма вопроса не была совершенной. Но существо решило ничего не скрывать в этот раз.       — Я должен привести то, что принадлежит нам. — Честно, но без подробностей.       Лесьяр отвернулся от собеседника, казалось, желая уйти, не использовав последний шанс. Но существо ждало, это оно умело делать лучше всего, ведь дух слишком молод, чтобы отступить. И ожидание окупилось последним тихим вопросом:       — Почему… Мар?       — Это не моё имя, никогда им не было. Ты так и не научился отделять важное от сора. Но я отвечу: потому что не могу по-другому.       Он не обернулся, не стал спорить. Растворился, будто и не стоял тут. Но последнее слово оставил за собой тихим шёпотом у самого уха существа:       «Надежда — не сор».       Повернув голову на звук, он заметил ворона. Птица была стара: оперение потеряло переливчатый блеск, один глаз подёрнут бельмом.       — Ты не умеешь обижаться, — сказал он в пустоту, зная, что будет услышан.       Птица, вспорхнув, уселась на плечо существа. Он понимал, что так Лесьяр сможет следить за ним, но не воспринял это за угрозу. Всё можно обернуть в свою пользу, всё…