По следу звездному

      Звон.       Смолы.       Пламя.       — Тебя словно высушили, — с изумлением и жалостью произносит Нибани Меса, пророчица племени Уршилаку, последних, хранивших древнее знание о возвращении Неревара. Выцветшие ленточки на ее косах выглядят тусклее, чем в прошлые дни, и пробковые трубки, выкрашенные охровой и карминовой краской, гулко стукаются друг о друга на ее тоге из выделанной гуарьей кожи. — Что случилось с тобой, Возрожденный?       «Что же со мной случилось? — Мелвура отставляет плошку с отваром из корня трамы, тонизирующего и горького, словно сырой одуванчик из окрестностей имперского города. — Что же со мной случилось…»       В этой юрте ей должно быть легко — сколько раз она оказывалась здесь, бездумно счастливая, тяжело дышащая, с глазами, горящими от радости совершенного открытия, с предвкушением лежака на сухой земле после многочисленных ночевок в скалах и пепле? Как часто влетала она, отбрасывая полог, и жаждала тайн? Как тосковала по таинственным, рокочущим историям древних лет, от которых что-то внутри откликалось: «знаю, на самом деле знаю»…       Что же с ней стало?       Горло сжимает сожалением — горьким, много горше отвара трамы. Когда она успела разувериться? Отчаяться? Устать? Ведь со склонов Красной Горы она спускалась еще полной задора и решимости, а теперь словно пепел попал под веки и так ужасно хочется спать…       — Я не знаю, Нибани, — устало откликается Мелвура и роняет лицо в ладони, складывая локти на скрещенных коленях. — Я не знаю. Я дала клятву…       — Мало он давал клятв? — раздраженно спрашивает шаманка. — Мало тебе его пророчеств и долгов, хочешь своих добавить?..       — Я обязана все исправить, — в голосе Мелвуры на миг появляется сталь, и шаманка склоняет голову. — Нибани, ты была права. Шестой Дом нужно лишь пожалеть. Он не виновен в том, во что превратился.       — Ты уже разделалась с ними, — голос шаманки холоден и надтреснут, словно посуда, в которой давно не бывало пищи. — Я почувствовала, как злые сны отпускают все наше племя. Шармат Дагот Ур мертв, и даже если ты поддалась его речам, то уже поздно.       — Нет, Нибани, я не верила ни единому слову Шармата, — упрямо трясет головой Этравель. Она чувствует, что ей внемлют, даже если на самом деле не хотят слушать. — Но есть клятвы, которые не зарастут травой, не покроются пеплом, которые не высушит солнце и не подточит вода. Нибани, есть клятвы, которые даются раз и на всю жизнь. Я могу говорить, что я никого не предавала. Я могу говорить, что я все, все сделала правильно, сделала больше, чем все, бывшие в Пещере Воплощения, принимавшие имя Нереварина до меня. Но это не меняет того, что на мне лежит груз невыполненных обещаний. И я хочу от него избавиться, потому что иначе он впечатает меня в землю.       Шаманка молчит, и Мелвура ощущает подкатывающее отчаяние. Чего она хочет? Воскресить умершего бога? Искупить вину перед чудовищем? Исправить следы предательства и вероломного убийства? Чего она может добиться теперь, когда всё уже кончилось? На плечи словно огрим складывает лапы, так они тяжелеют, и очертания знакомой юрты, мешков у стен, панцирей насекомых, самой задумавшейся Нибани — все скрывает светлая дымка, и щеки обжигают дорожки горячих, соленых капель.       — Спи, — устало произносит шаманка, и в ее голосе слышится грусть. Интересно, как больно видеть сломанного героя? Наверное, очень больно. — Во снах боги разговаривают с нами. Может быть…       — Ладно, — обрывает ее Мелвура.       «Все случилось именно из-за богов. Лучше бы им вовсе не попадаться мне на глаза, потому что… мало бы, на что я теперь способна».       Рокот.       Мышцы.       Тьма.       В этом сне никто не посягает на личность и целостность Мелвуры Этравель. Она стоит на твердой земле, но в кромешной темноте, и только глухие раскаты не то грома, не то гигантского барабана зовут ее вперед. Вытянув руки и осязая ими лишь пустоту, она шаг за шагом движется к нарастающему грохоту. Чем ближе она подходит, тем сильнее жар пламени на лице и тем больше багрянца вокруг. Тьма развеивается.       В сиянии золота и сокращении багровых мышц бьется сердце, огромное бессмертное Сердце мира, в которое она не так давно вонзала Разрубатель, вызывая тугие толчки энергии, заменяющей кровь.       Сердце, разумеется, не погибло.       Оно билось.       В толще земли, в недрах неизвестной породы, может быть, за тысячу миль от того места, где было уничтожено.        А может, его и вовсе нет, сердца-оболочки просто нет, зато осталась энергия в новой форме.       «К чему это?» — с холодным раздражением задумывается Мелвура.       Она ожидает, что в ее сон ворвется голос — Азуры ли, Дагота Ура ли, Кая Косадеса или кого-нибудь еще.       Но пустота безмолвствует, и лишь Сердце мерно отсчитывает удары.       «Зачем меня искушать?» — Мелвура думает о Вивеке, уставшем, скучающем, запертом в затхлой тишине своего дворца.       Это видение могло бы быть послано им. Выкачено, как румяное яблоко на серебряном блюде. Дразнящее предложение разделить непосильную ношу, взвалить на свои плечи обязанность бога.       «Из-за этого искушения был предан Неревар, — Мелвура не отрывает глаз от Сердца, и временами ей кажется, что и ее собственное движется с ним в унисон. — Из-за проклятого Сердца схлестнулись братские народы каймер и двемер. Из-за того, что двемеры желали использовать Сердце и превзойти богов, Неревар развязал войну. Защищая Сердце и Инструменты от посягательства Трибунала, пал Ворин Дагот. Из-за него весь Дом Дагот превратился в чудовищ, и из-за Сердца моровые ветры понесли болезнь и разложение. Не смешно ли теперь искушать меня им?..»       «Божество может вернуть утраченное, — напоминает сладкий, вкрадчивый голос. — Божество восстановит справедливость».       «Я верну свое утраченное без божественной помощи», — огрызается Мелвура Этравель.       Она просыпается от крика Нибани Месы.       Крик.       Даэдрик.       Кровь.       «Как же вы мне надоели!» — в сердцах думает Мелвура, вскакивая с постели и поднимая объятые огнем ладони над головой.       Разожженное пламя освещает юрту шаманки. Та на коленях, одной рукой опирается на пол, другой зажимает ткань на животе. В быстром всполохе пламени Мелвура видит, как потемнело платье в том месте. Над шаманкой стоит человек, полностью затянутый в черное, и даже лицо его совершенно скрыто плотным шлемом с круглыми окулярами.       Но никакой доспех не спасет от ревущего огненного шара. Снопы искр разлетаются в стороны, и человек кричит от боли, жарится в собственном костюме. Мелвура делает летящий шаг навстречу и впечатывает ладонь прямо в грудь незваному гостю. Ее пальцы горячее железа. В юрте расплывается отвратительный запах горящей плоти. Корчась и сипя, человек падает перед ней. Мелвура разминает плечи…       И сразу же бросается к шаманке, помогая ей привалиться спиной к шесту. Лечит Мелвура куда хуже, чем калечит, но остановить льющуюся тугими толчками кровь ей удается с полуслова. Затем она возвращается к своей сумке и выносит тонкую глазурованную склянку с одним из лучших зелий для заживления боевых ран. Часть она выливает в прореху на платье и плоти, часть вливает в приоткрытые губы Нибани.       — Тебе давно следовало с ними разобраться, — шепчет шаманка, с трудом переваливаясь на лежак. Когда ее начинает трясти мелкой дрожью, Мелвура понимает — клинок ассасина был отравлен или зачарован. — Не волнуйся… Я поправлюсь, а потом посмотрю, что можно… Как тебе помочь…       Мелвура подносит воды, дает напиться. Выходит и зовет одну из женщин племени, а та, охнув при виде опаленного трупа, зовет мужчин.       — Когда мне вернуться? — спрашивает у оскальзывающейся в забвение шаманки Мелвура. Помедлив, добавляет уже мягче: — Ты уверена, что выкарабкаешься? Мне жаль.       — Вернешься, — Нибани закашливается, и на ее губах выступает черная пена. — Вернешься, когда будешь уверена, что не приведешь за собой никого. Мне помогут. Ты иди. Не хочу тебя видеть… Хотя бы сейчас…