По следу звездному

      Железо.       Багрянец.       Кровь.       Они выкатывают из адских врат грохочущие осадные машины. Цепи гремят на ветру, ужасающе скрипят громадные колеса. Воины Редорана, конечно, не дрогнут и не отступят — но их фигурки кажутся крошечными, хрупкими, точно керамические игрушки, на фоне громоздких машин и омерзительных тварей.       Под залпом гремящих орудий погибает Гильдия Магов, ближайшее к распахнутым вратам сооружение. Осколки глины, вылепленной по форме гигантского панциря, разлетаются в тучах пыли. Чье-то тело подлетает в воздух, словно подброшенная игрушка, и с глухим шмяком разбивается о землю. Его разорвут когтистые лапы, перемелют подобные жерновам колеса.       Воины бегут из Гильдии Бойцов, той, что держала осаду так долго. Удар ядра ломает крышу, и среди осколков уцелеют немногие — если вообще кто-либо уцелеет. Даэдроты разевают пасти в подобии смеха, и с их желтых клыков скапывает слюна, ядовитая и зеленая. Пир с мертвечиной на обломках погибших зданий будоражит и подгоняет их.       Колонна движется к сердцу города.       К Скару, под которым укрываются мирные жители.       К Храму, где латают раны выжившим воинам.       А потом все меняется.       В один миг.       Потому что в западные врата города входит человек — он бросил гуара пару шагов назад и уже вынимает из ножен меч, объятый яростным пламенем.       Потому что непоколебимая махина Скара, гигантского краба, много веков назад погибшего на морском дне и служившего теперь домом, поднимается. Серебро подпитывающих заклинаний переливается на его панцире, и прах погибших защитников Редорана, и накал их яростных душ поддерживают в нем подобие жизни. Исконная магия данмеров, умеющих взывать к своим предкам за помощью, поднимает из седой древности давно мертвое существо.       Человек, что пришел в обреченный город, прорубает себе путь к порталу. Он входит в адские врата, и на зелени его стеклянной брони пляшут всполохи пламени. Чудища, прежде жаждавшие легкой добычи, отшатываются — человек полосует их молнией, рассекает мечом, дробит ударом стеклянного кулака. Сама смерть испуганно отступает перед тем, который умер — был убит — давным-давно, но вернулся исполнить клятву.       Клешня Скара, размерами подобная небольшому дому, сминает и корежит осадное орудие, вырывает балку из тарана, и та переламывается, будто соломинка. Пламя, камни, когти — все оставляет царапины и подпалины на исполинской броне. Но множество чудовищ падет под его ногами, под тяжелыми ударами клешней, прежде чем пылающее ядро вдребезги разобьет одну из этих ног… Затем отсечет клешню… Пыль, грохот, огромные осколки, без разбору падающие на головы случайным воинам и монстрам, и громадное тело, заваливающееся на бок…       Человек, шагнувший в портал, оказывается в аду. Он стоит над озерами магмы, он уклоняется от плетей ядовитых растений с острыми стеблями, он проходит цитадель тьмы под багровыми небесами от начала и до конца. По дороге его клинок отсекает демонические лапы, тянущиеся к нему. По пути он творит разряды молний, которые бешеными скачками заполняют коридоры и выжигают лопоухих скампов и чешуйчатых кланфиров. Там, где ему не пройти, он шепчет пару слов — и взмывает в воздух, словно по волшебству.       Скар сминает полчища врагов, обращая в прах когтистое, клыкастое, рогатое, свирепое море алчущих крови чудовищ. В его недрах из последних сил творят сложный призыв священники храма, волшебница из Гильдии магов и неприметная травница, Седравения Фадетан. Их голоса дрожат от нечеловеческого напряжения воли, а над свечами курятся тонкие ниточки дыма. С каждым толчком — ударом по панцирю Скара — часть свечей гаснет, и дым становится темным и горьким, как гарь.       В самой высокой башне Адских Врат воин в зеленой броне снимает шлем, и две серебристые косы падают на закопченное стекло. Мелвура Этравель убирает в ножны клинок, запускает в кипящее пламя руки и с силой вырывает из силовой ловушки сигильский камень — черный гладкий шар с переливающимися на нем рунами. В тот же миг адский город начинает обрушиваться сам в себя. Само сердце выдрано из его нутра.       Твари за пределами Врат бросают орудия, оборачиваются к месту, где когда-то был портал в их родное измерение, и заходятся в горьком вое. Вместо огромных врат на обожженной земле стоит Мелвура Этравель, и в ее руке снова пылает меч. На сгибе локтя она держит сигильский камень.       А потом падает ничком, и становится видно, что ее доспех оплавлен и искорежен.       Шепот.       Шелк.       Ладан.       — Боже мой, — Эдвинна Эльберт, глава погибшей при осаде Альд’руна Гильдии магов, нервно смеется — почти беззвучно хихикает на грани истерики. — Это она, господин Вален! Это она!       — Вы уверены? — Тульс нервно оглядывает осунувшееся лицо на плоской подушке. — О ней не было вестей с самого восхождения Кровавой Луны, госпожа Эльберт. Более шести лет.       — Я узнала ее! Поймите, она помогала мне… в моей работе. Возвращалась с ожогами и порезами, какие можно получить только в двемерском городе. Она помогла мне… А потом связалась с Телванни. Боже… эта девочка…       — Она была прихожанкой храма, — осторожно напомнил Тульс. — И я тоже давал ей поручения. Более того, она подолгу молилась у нашего алтаря, но… Право слово, я запомнил ее другой.       — Не дурите, — Эдвинна обходит Седравению у края лежанки и, присев на корточки, касается пальцами горячей щеки Мелвуры. — Это она. Тульс, ваш народ не один. Есть еще те, кто встанет на вашу защиту.       «Пусть будет так, — старый данмер прикрывает глаза. — Но ведь я помню потерянного ребенка, лицом к лицу столкнувшегося с ересью, ребенка, ставшего пешкой в руках Империи… И девушку, ставшую героем. И все же… Все же я видел, как и из чего лепился этот герой. Как же я могу верить?..»       — Я постараюсь связаться с другими Гильдиями, — Эдвинна поднимается. — Я узнаю, где еще нужна наша помощь. Постарайтесь поскорее поставить ее на ноги. Боги! Как она нам нужна…       Синяя мантия бретонки исчезает в дверном проеме, шуршащий полог на миг отходит в сторону, открывая море лежанок, измученных тел, между ними снуют прислужники храма и добровольцы. Ноздрей касается запах мокнущих язв, подгорелой плоти, свернувшейся крови. Потом выделанная шкура падает снова, отделяя мир этой комнатки от битком набитого лазарета в центральной зале.       Тульс Вален переводит взгляд на лежанку. Седравения, отставив в сторону миску с целебным отваром, который по капле выжимала с тряпицы в губы до сих пор не очнувшейся данмерки, перехватывает его внимание.       — Простите… А кем еще она может быть, если не Нереварином?       — Я не знаю, — теряется на мгновение Тульс Вален. — В это сложно поверить… Но, пожалуй, Эдвинна права. Эта женщина, впрочем, всегда права… Зачем ты спросила?       — Я просто видела когда-то похожего человека, — тихо откликается Седравения. Все ее внимание снова приковано к раненной героине, которая уже второй день не приходит в себя. — Нам с бабушкой как-то повстречалась женщина по имени Этрен Мелавель… Она подняла одной рукой огромный тюк с травами, а больше мы ее никогда не видели.       — Ну, думаю, эта сможет поднять даже ДВА тюка с травами… — тихонько фыркает Тульс, но его самого охватывает слабый озноб. Если это — не Нереварин, то тогда…       Тогда они в самом деле снова остаются совсем одни.       Он вспоминает расколотый триолит.       Ему хочется, чтобы девушка на лежанке оказалась все-таки Мелвурой Этравель — и Нереварином.       Сон.       Звезды.       Скалы.       За пеленой бесконечных туманов рано или поздно восходят звезды, пробивается лунный свет, а иногда — даже солнечный.       Ни одна ночь не длится вечно, и рано или поздно горизонт вспыхивает пурпуром грядущего рассвета.       В одну реку, разумеется, дважды не войти, но все жизни, поступки, дыхания и даже капли в море связаны друг с другом, так что однажды — когда-нибудь — в дождевой капле на лице или в глотке воды ты встретишь часть той самой реки, которую когда-то перешел. Только, скорее всего, ее не узнаешь.       Сложно сказать, когда именно кошмары распахнутых врат Обливиона переходят в это.       Когда небо, бывшее багровым и черным, становится темно-синим, и его изрешечивают звезды крохотными белыми точками. Когда земля под ногами обретает твердость, воздух наполняет запах далекого моря и близких болот, а в темноте один за другим вспыхивают голубые цветы — как всегда нераскрытая кода.       Неревар Мора Индорил никогда не чувствовал себя счастливее, чем в ту ночь, на Горьком Берегу. Когда норды были выдворены за пределы Ресдайна, с двемерами был подписан братский союз, а Ворин Дагот был с ним рядом, и вдвоем они полушепотом, чтобы не привлечь ночных зверей, рассуждали о будущем — настолько прекрасном и близком, что перехватывало дыхание.       Мелвура Этравель очень давно не видела снов, которые в глубине своей не были бы кошмарами. И поэтому теперь, чужими глазами разглядывая цветы коды и звездные гроздья, кожей чувствуя легкий ветер, а ногами — еще теплые после солнечного дня камни, она не желает просыпаться. Хотя может. Разумеется, может — разве какие-то раны могут…       Но ей не хочется. Ей нравится море. Цветы. И звезды.       И еще ей нравится чувство лодки, которая наконец нашла родной причал.       И еще ей нравится то, что чья-то рука во тьме, которую, она знает, можно нащупать, есть не только во сне — но и где-то близко. Волнующе близко.       Это — единственная мысль, которая гонит ее из мерцающего видения.       Но она слышит голос.       И знает, что они всегда блюли свои клятвы, чего бы это ни стоило.       После долгого забытья она наконец открывает глаза.