So close no matter how far

Им по шестнадцать. Она пишет ему сообщение спустя три недели после начала каникул. Они переписываются целыми ночами, а днём Ксавье по много раз перечитывает каждую строчку. Не особо надеясь на успех, он однажды предлагает ей поехать вместе в Нью-Йорк. Удивительно, но Уэнсдэй соглашается. На выходе из парка Хай-Лайн Ксавье впервые целует её. Им по восемнадцать. Первое лето после окончания Невермора наполнено суетой и тревогами о предстоящем будущем. У Ксавье самая настоящая война с отцом, желающим, чтобы сын поступил куда-нибудь на «нормальную специальность, ведь художник — это не работа». Уэнсдэй повезло больше — в её семье не принято оспаривать чужие решения. Каким-то чудом им удаётся выкроить время, чтобы провести целых две недели на Сицилии. — Ужасная погода, — Уэнсдэй щурится от яркого солнца, ступая босыми ногами по каменному пирсу. Свежий бриз треплет её длинное платье из чёрного шифона, косички сегодня заплетены не так туго, как обычно, и одна прядь выбилась из прически. Ксавье невольно замирает на месте, любуясь столь совершенной картиной. Они вместе уже два года, но он до сих пор не может привыкнуть к её красоте. Притянув Уэнсдэй к себе, он целует вишнёвые губы, ощущая терпкость белого сухого. Кажется, тем летом они выпили чрезмерно много вина, сидя на пирсе и опустив босые ноги в тёплые волны. Им по двадцать. Они живут в маленькой съёмной квартирке в Нью-Йорке на Либерти-авеню. После отказа Ксавье поступать в колледж отец отлучил его от семейного бюджета. Удивительно, но привыкшая к огромным особнякам Уэнсдэй покорно согласилась на крошечную студию на пятом этаже без лифта. На семнадцати квадратных метрах почти ничего нет — большой матрас посередине комнаты, кухня из трёх шкафчиков, складной мольберт и тяжёлая печатная машинка. У них даже нет штор, и на ночь Ксавье завешивает окно пледом, чтобы не мешал выжигающий свет уличного фонаря, расположенного напротив. Они часто ссорятся, потому что клацающий стук клавиш отвлекает его от картин, а у неё болит голова от застоявшегося запаха красок. И тут же мирятся, впиваясь в губы друг друга жадными поцелуями, словно утопающий — в последнюю соломинку. Ксавье по-прежнему рисует её чаще всего остального, но теперь, когда они живут вместе, в сюжетах стало больше разнообразия. Вот она с небрежной косой и в его огромной футболке безуспешно пытается сварить кофе в турке — остаются только уродливые коричневые пятна на плите. Вот она выходит из ванной в одном полотенце, шлёпая босыми ногами по полу, и забирается под одеяло, прислонившись к его плечу — мокрые волосы цвета воронова крыла слегка вьются. Вот она разбирает почту, скользя немигающим пристальным взглядом по надписям на конвертах. В основном это рекламные буклеты с кислотно-кричащими заголовками, но иногда попадаются письма от её родителей, упорно не признающих телефоны. — Энид с Аяксом приглашают нас на свадьбу, — однажды говорит Уэнсдэй, поднимая над головой открытку с золочёными буквами. — Ух ты, да это же здорово, — он садится рядом, целуя её в макушку. — Не вижу смысла в подобных мероприятиях. Зачем праздновать, это же не похороны. Тем не менее, они принимают приглашение. У Энид и Аякса всё как положено — белое платье-торт, большое количество гостей, бенгальские огни и море шампанского. Ксавье бросает взгляд на Уэнсдэй, как всегда облачённую во все чёрное, и внезапно понимает, что ему отчаянно хочется видеть её в таком же белоснежном сияющем платье. Им по двадцать два. И он наконец решается. Приходится объехать немало ювелирных магазинов в поисках подходящего кольца и потратить большую часть сбережений, которые он три года откладывал на их новый совместный дом. Но результат того стоит. Тонкий ободок белого золота с чёрным бриллиантом умещается в бархатной коробочке в ожидании своего часа. Ксавье долго дожидается подходящего момента. Несколько раз он приглашает её в ресторан, положив в карман заветную коробочку, но так и не решается её достать. Пару раз он пытается это сделать дома — подсовывает кольцо под подушку, пока она принимает душ, но как только шум воды стихает, панически быстро прячет обратно в шкаф. Наконец судьба сама предоставляет ему возможность. На выходные они отправляются к её родителям, и когда Уэнсдэй тянет его на прогулку по семейному кладбищу, Ксавье понимает, что момент настал. У могилы Нерона он встаёт на одно колено и без лишних пафосных речей предлагает Аддамс стать его женой. — Нет. — Что? — Нет, — она отступает на несколько шагов назад, качая головой. — Это не для меня. И ему кажется, что мир рухнул. Тем же вечером он возвращается на Либерти-авеню в одиночестве. Они с Уэнсдэй договорились обсудить всё наедине и не принимать скоропалительных решений. Но своё решение Ксавье уже принял. Она приезжает домой на следующий день. В его шкафу болтаются пустые вешалки, а в крошечной квартирке больше не пахнет краской. Им по двадцать пять. Последние несколько лет Ксавье живёт в Европе. Он глушит щемящую тоску в творчестве, алкоголе и случайных связях. Но спасения нет. Он знает, что Уэнсдэй бесконечно далеко, но всё равно отчаянно мечтает встретить её на улице. Пару раз его навещает семейство Петрополусов, и их маленький сын вносит приятный кавардак в его однообразную жизнь. — Ох, Боже мой, извини… — Энид виновато улыбается, когда малыш Оскар в очередной раз стаскивает со стола тюбик с краской. Она ловко выхватывает из пухлых пальчиков неподходящую игрушку. — Ничего, — Ксавье слабо улыбается в ответ, но во взгляде сквозит концентрированная боль, и Энид тяжело вздыхает. — Знаешь, она ни с кем после тебя не встречалась. Но его не успокаивают эти слова. Они слишком похожи на ложь врача у постели смертельно больного. Ещё позже опять-таки от Энид он узнаёт, что Уэнсдэй выпустила первую книгу, за считанные месяцы ставшую бестселлером. Им по тридцать шесть. Он больше не носит длинные волосы. У него нормальная юридическая специальность, как когда-то хотел отец, красивая жена из нормисов и очаровательная дочь двух лет. Фотографии с пышной свадьбы на каминной полке, большой дом с несколькими гостевыми спальнями. Кризис среднего возраста, стакан виски по вечерам и семейный психолог по воскресеньям. У неё вместо привычных косичек высокий хвост, доходящий до середины лопаток. Глаза со стрелками, тёмно-алые губы, обтягивающее чёрное платье с высоким горлом. Как и двадцать лет назад, она выделяется из безликой пёстрой толпы утончённым монохромным контрастом. Как и двадцать лет назад, она сражает наповал — какой-то недоумок едва не спотыкается, бросившись отодвигать для неё стул. — Сэр, вы будете делать заказ? — услужливо уточняет официант с безликой улыбочкой. Ксавье машинально тыкает пальцем в одну из позиций меню, не в силах оторвать взгляд от столика на противоположном конце зала. Всё, что он старательно запирал на замок где-то глубоко внутри, грозится вырваться наружу сокрушительным штормом. Вот только теперь ему есть что оберегать. Есть же, правда? Он отворачивается, сражаясь с самим собой. В этой битве априори не может быть победителя. Ксавье знает, что ему лучше немедленно покинуть ресторан. Им все ещё по тридцать шесть. Она лежит в постели в его гостиничном номере, едва прикрывшись простынёй. Тонкие пальцы сжимают сигарету, которая незаметно тает, становясь с каждой секундой всё меньше. Кажется, ещё миг, и бледные пальцы обожгутся об огненную точку, но в какой-то момент она просто гаснет. — Скажи честно, ты хоть немного жалеешь? — Ксавье приподнимается на локте, разглядывая её. Он помнит наизусть каждый изгиб, каждую родинку и каждый шрамик её совершенного тела. Чёртова Аддамс всё также безупречна. Ксавье отчаянно кажется, что ему шестнадцать, и всё ещё впереди. — О чём мне жалеть? Мои книги издают по всему миру, всё вышло именно так, как я планировала. Ему больно. Ему хочется закричать. Он напоминает себе, что когда-то сам сделал этот выбор, оставив её одну в их крошечной квартирке на Либерти-авеню. Он напоминает себе, что ему давно не шестнадцать. — Но что-то заставляет тебя быть здесь, верно? — он честно пытается взять себя в руки, но эта фраза звучит чертовски жалко. — Прекрати искать смысл там, где его нет. Это был просто ностальгический порыв, — Уэнсдэй откидывает простынь и начинает безжалостно быстро одеваться. — Если ты не доволен своей жизнью, исправь её, а не ищи ответы в прошлом. Ему сорок пять. Он живёт на Сицилии в полном одиночестве. Бегает по утрам несколько километров, пьёт двойной эспрессо со льдом в маленькой кофейне на набережной и каждый день рисует море, сидя на пирсе и опустив в воду босые ноги. Каждое лето в гости приезжает дочь — его не по годам серьёзная девочка долго-долго наблюдает за плавными движениями кисти, а потом, насупив брови, задаёт неожиданный вопрос. — Пап, а ты счастлив? Ксавье отстраняется от мольберта и ложится прямо на неровные камни волнореза, сцепив руки над головой. Свежий бриз треплет его отросшие волосы с проблесками седины, ноздри щекочет запах морской соли. Яркое солнце заставляет прищуриться, и он думает, что неплохо бы взять бутылочку белого сухого по пути домой. — Да, милая. Теперь да. Он не слышал ничего об Уэнсдэй Аддамс уже целых девять лет.