Волчья стая

Проснулся Артур рано. Точнее, он практически совсем не спал эту ночь. Это было странное состояние апатии, абсолютного безразличия ко всему на свете и к себе – первую очередь. Голубые струйки дыма витиевато клубились, стремясь к потолку, и оседали там плотной полосой тумана. Ночь была безлунная, сеял мелкий нудный дождь, в комнате было темно, душно и сыро. И теперь, когда первые солнечные лучи скользнули по стенам комнаты, они тут же безнадежно увязли в плотном киселе сигаретного дыма. Артур просто открыл глаза и кинул в пепельницу последний окурок. Это означало, что наступило утро: такое же пустое и безрадостное, как и ночь, на протяжении которой, мужественно борясь с приступами тошноты, Артур честно пытался выяснить у самого себя, для чего все эти неполные восемнадцать лет он так отчаянно дрался за свою жизнь? Что она ему, эта жизнь, так нелегко – с болью и кровью – дававшаяся? Он впервые осмысленно задал себе этот вопрос, – и тот ошеломил его, парализовал безысходностью и ужасом… А потом пришла апатия. То же безразличие, что владело Артуром обычно в компании Мокси, когда они, отдыхая от «дел», бесцельно протирали штаны в барах или слонялись по вечерним улицам. Только тогда Кэркленд ещё чувствовал себя человеком – личностью, злобной и гордой, так, на минуточку, позволившей себе слегка расслабиться… Сейчас Артур чувствовал себя просто кучей дерьма… Звонок! Он вздрогнул, но напрягся лишь на миг. Чушь. Всё – чушь. Это может быть только Мокси… Артур расслабленно взял трубку. – Как дела, малыш? – Что надо? – через силу выдавил Кэркленд. Ему вдруг нестерпимо захотелось спать… – Меня интересует твое самочувствие и настроение. Голос у тебя больно «жизнерадостный»! Может, вызвать доктора? – Рановато ты собрался оплачивать мои счета, Мокси. Обойдусь без доктора. Не привыкать. – Значит, просто от безделья скис? Могу взбодрить… – С меня хватит. Железно, Мокси. – Чудак! – засмеялся Эрик. – Да и я с мордобоями завязал! Велика радость себя раньше срока в гроб вгонять! Слышал, «Крэйслер-биг-родео» приехало? Лично я чертовски хочу сходить! Там один парень выступает – Бьянки, вот бы с кем поближе познакомиться! «Король ужасов», трюкач мирового масштаба! А этот его номер – сальто в машине над живой изгородью… – Слышал я, Мокси… – Так как, составишь мне компанию? Места и вход за кулисы я беру на себя! – Ладно… Пожалуй. – Вечером позвоню тебе, сообщу точно. Прощайся с хандрой!… … Как ни в чем не бывало! Ай да Мокси! Или почувствовал, что его дело выгорает? С мордобоями завязал. Команда где-то побоку… Ясно. Мокси опять играет по крупному. И всё – ради одного Артура. Впору загордиться… Артур выбрался из постели, распахнул окно, выпроваживая домашний смог на улицу. Улёгся на подоконник, повертел головой. Собака лежала на газоне. Она уже начала округляться, но была всё такой же драной и грязной, так как в руки пока ещё не давалась, вследствие чего помыть её Артур никак не мог. Имени ей он так и не придумал, она была для него просто Собака, Dog, довольно нарицательное существо, олицетворение всех собак в мире, так же, как и Артур был для неё ещё просто Человек, один из толпы. Но радостно вилять хвостом Собака уже научилась конкретно – для Артура. Он смотрел во двор и думал о Мокси, потому что чувствовал, что ему ничего больше не остается. Мокси довольно четко нарисовал схему жизненного пути Кэркленда: под обрыв, в капкан. По пути Макса. Мокси знал, что Кэркленд будет неотвязно думать – взбрыкивая, негодуя, ломаясь, закатывая истерики, и – поползет. И кончит точно так же, как Макс – с ножом в животе или под колесами машины, как Пепе, потому что продавшись, он станет рабом и вмиг потеряет для Мокси весь ореол недосягаемости и всю привлекательность. «Я сломаю тебя, Кэркленд, клянусь!..» Радуйся, Мокси. Ты победил. Только истерики от меня ты не дождешься. – Тпррру! – Артур чуть ли не ногой остановил мотоцикл Гарни. Невозмутимо уселся сзади. – Давай-ка на 48-стрит! У Гарни отвалилась нижняя челюсть, что в совокупности с двумя крупными синяками на скулах смотрелось весьма живописно. С минуту Артур спокойно выслушивал поток нецензурностей в свой адрес, но скинуть себя с мотоцикла не дал. Когда дело дошло до потасовки, он вдруг резко и жестко стиснул плечо Гарни под скользкой материей кожанки, рванул к себе. – Слушай меня внимательно, мальчик, – холодно и с твердой угрозой произнес он. – Я предлагаю мировую. Более того – советую и в дальнейшем безукоризненно меня слушаться. Тебе от этого – прямая выгода. Делить нам в дальнейшем будет нечего. Хлебать будем за одним столом: я – повыше, ты – пониже. Есть смысл друг друга держаться. Я ясно выражаюсь? Подробности – у Мокси. Жми давай, да пошевеливайся! Ещё минуту Гарни молча, в упор смотрел Артуру в лицо своими холодными, как лезвия бритв, глазами. Потом так же молча кинул ему второй шлем… На 48-стрит был знаменитый цветочный магазин г-на Лим-Киена. Там Артур заказал к концу недели китайские камеллы. Вот и всё. Больше он этому миру ничего не был должен. Нет… ещё… Попрощаться с Кемпбелл-стрит сорок… наивной детской сказочкой о любви и верности… Неудавшийся Маленький Принц… Но это вечером. – Подкинешь меня домой, – приказал Артур Гарни. – А Мокси передай: ещё раз позвонит раньше десяти – убью! Возле дома Артура Гарни остановился от души, то есть с максимумом визга, скрипа и вони. Кэркленд протянул ему шлем, и тут Гарни, до этого упорно молчавший и что-то про себя соображавший, небрежно и уже по-свойски бросил: – Да ты не трясись! Мокси своих не продаст. Тем более – тебя. Ты же под Мокси как под Богом. Артур на миг замер… Это ещё что за подарочек?! Он состроил всепонимающую гримасу и горько усмехнулся: – Нашел где черпать оптимизм! Гарни лениво вскинул на него глаза: – Да точно тебе говорю! Своими ушами слышал. Он и сам всегда вывернется, и хотя бы трех-четырех с собой вытащит. У нас с тобой шансы верные, так что не рой землю раньше срока. И вообще… ты парень не дурак, я вижу. Ладно, что было – то было! Вот тебе моя рука. Я, честно говоря, побаивался тебя… да и Эрик тоже. Ты ведь умеешь выносить сор из избы. Но ты правильно понял, что в трудную минуту нужно держаться своей кучи, чтобы не пойти на дно… и всех не утянуть. Чинчилла, шваль, до этого так и не допёр! … Во-от оно что!.. Вот к чему последняя «психическая атака» Мокси, его внезапное охлаждение к стадионным дракам, добродушная гримаса отца-благодетеля! Чинчилла «раскололся»… Это значит, уголовный процесс над компанией Мокси! Вот только кого из неё выдаст Эрик на растерзание? Артура и Гарни, по словам последнего, нет. Почти наверняка обоих Брэйкеров и Хача. Вряд ли – Говарда, а Рональда и Хэнка – по возможности. И уж совсем точно постарается «подмочить» Пепе с Вампиром… Вот тебе и «как под Богом»! Ещё один шанс Артуру Кэркленду хорошенько поразмыслить: в тюрьме ему хочется быть или… «за раба ответит рабовладелец». Только бы этот раб был паинькой… Интересно, по своей ли инициативе и наивности проболтался Гарни? Тоже занятный вопросик. Вернувшись домой, Артур упал на кровать. Он не хотел уже больше ничего. Он был уже не человек, а выпотрошенная телесная оболочка. Пусть всё катится, как катится… пусть за него думают другие… пусть! Если на всем белом свете он нужен только Эрику Мокси – пусть Мокси забирает его, пусть подавится! Только бы скорее отрезать все пути назад, только бы скорее всё кончилось!.. Макс Блэйшер, говорят, от стыда решил спиться… Пойдем по неверному пути своего неверного кумира? Тоже идея… Артур рывком поднялся, глянул на часы: вот и день прошел, семь часов вечера уже. Как раз закипает клоака кабаков всех мастей! Ужраться до потери сознания, схлестнуться с толпой таких же богомерзких негодяев и словно нечаянно подставить под чей-нибудь клинок живот… Это не так уж глупо, Кэркленд, и тем более уж – совсем не страшно! Ах да, должок за тобой ещё – прощальный поклон на Кемпбелл-стрит… Ну чего уж там… заглянем, заглянем… поскорее бы только с этим покончить!.. Здесь – лгать не хотелось. Последняя горькая надежда… Полжизни отдал бы сейчас Артур Кэркленд за то, чтобы вопреки всем подлым законам этого мира вспыхнул хоть крохотный огонек в маленьком коттедже на Кемпбелл-стрит сорок. Он пошел бы на него, как заблудившийся в лесу ребенок, протягивая руки, почти плача от счастья. Маленькое чудо – светлячок в ночи… и всё сразу же полетело бы к чертям: и Мокси с его вонючими махинациями, и довольно ухмыляющийся подонок Гарни, и отчаяние безвыходности одинокого, никому на свете ненужного, всеми преданного парня… Артур стоял перед воротами с цифрой сорок и, держа на отлете потухшую сигарету, хохотал как сумасшедший… Шел дождь, сильный, нескончаемый, но странно теплый. Вода лилась за воротник куртки, по ногам под штанинами, в размокшие кроссовки. Прислонившись грудью к запертым воротам, Артур тер мокрой рукой мокрое лицо, истерично всхлипывал, кусал зубами мокрый скользкий фильтр сигареты. Вздрагивая, сунул руку в карман – розовая бабочка на ладони… Одним махом Кэркленд перескочил через забор. Он не почувствовал боли, когда заколка хрустнула в железно сжатом кулаке. Медленно высыпал крошево на ступени веранды. И в бешенстве запрокинул мокрое лицо к свинцовому небу… … Очнулся. Всё тело колотила мелкая мучительная дрожь, с крыши веранды летели дождевые брызги. Он машинально шагнул глубже под навес, с трудом раскурил подмокшую сигарету. «Странно… – подумал вдруг он. – Почему не пахнут розы?.. Дождь?..» Кислый дым душил его. «Дерьмом пахнет… Всё правильно… дерьмо должно пахнуть дерьмом!» … И он снова захохотал… Элис проснулась, когда автобус уже подходил к станции. Прижавшись лбом к стеклу, за которым среди косой паутины дождя поблескивали вечерние огни, она грустно думала о том, что во всем мире у неё есть сейчас только этот отвратительный дождь, опостылевший город, темный и наверняка сырой дом, потому что в нем некому включить электрокамин и обогреть его. Плакать она уже не могла, и без того обессилев от горя и слез. Оказывается, ехавшая рядом пожилая женщина укрыла её в дороге своим пледом, и теперь, пригревшаяся, покорная, несчастная, Элис тихонько сидела на самом краешке сиденья и сжимала в кулаке кожуру апельсина, которым в дороге угостила её сердобольная соседка. Наконец, автобус вырулил на перрон, прямо под большое светящееся табло «Вест-Элленгейт – Лондон – Вест-Элленгейт». Выпрыгнув на мокрый, радужный от огней бетон перрона, Элис покорно приняла от носильщика свою сумку, взяла её обеими руками и огляделась. Моросил мелкий нудный дождь, затянувшийся, видимо, надолго. Элис прошла под огромный навес автовокзала, поискала взглядом остановку такси… и вздрогнула! У входных дверей стоял и смотрел прямо на неё Артур!.. Сердце её оборвалось, она шагнула было… но уже через секунду поняла, что ошиблась. Стройный худощавый парень в обтягивающем черном комбинезоне и накинутой на плечи кожанке действительно напоминал Кэркленда… но только издалека. «Здесь должен быть автомат, – подумала Элис. – Где-то здесь… я ведь помню… Вот он!» Она бросила сумку к стене, разыскала в кармане монету и набрала номер. … Длинные гудки в трубке… Элис ждала долго. Она не была готова к такому… Набрала снова. … Гудки… гудки… гудки… Через минуту она медленно повесила трубку и отошла. «Не понимаю…» – растерянно прошептала она. Она меньше всего ожидала, что сегодня, в этот день и час, когда он так нужен ей, он не ответит, что он не ждет её, что его нет дома поздним вечером, что они разминутся в большом городе… Это было последней каплей в её беде. Слезы сами собой закипели снова на глазах. Нет, Элис и мысли не допускала, что с ним может что-то случиться, но ей было сейчас так плохо и горько, что услужливое воображение тут же нарисовало Кэркленда в баре, в кругу пьяных орущих дружков, веселящегося от души, может быть, даже с девицей. Теперь и такое допускалось!.. – Что-то случилось? Я могу помочь? – опять этот парень в кожанке. Нет, он не зря не спускал с Элис глаз! Глаз ловца. – Абсолютно ничего не случилось! – крикнула Элис, вырывая у него сумку. – Всё абсолютно замечательно! – Но я мог бы подвести тебя, малышка… такой дождь… – голос у него был ровный, мягкий, профессионально-ненавязчивый. Убаюкивающий голос… баю-бай, детка, иди ко мне на ручки и ничего не бойся… – Если вы не оставите меня в покое, я позову полисмена! – отчеканила Элис и демонстративно завертела головой. На её счастье, полицейский действительно находился поблизости и меланхолично оглядывал зал. Парень пожал плечами и не спеша отошел, с мягкой улыбкой поглядывая через плечо. Элис кинулась к выходу. Какое счастье – почти трогающееся такси! – Подождите!.. – Посадка не здесь, мисс. – Пожалуйста! Ну, пожалуйста! – Ну… давай живее! Здесь нет стоянки… Оштрафуют меня, девочка… Элис уже в кабине. Ага! А вон и тот мальчик на перрон выскочил, озирается… – Кемпбелл-стрит сорок… Спасибо большое!.. – У-у! – понимающе сказал таксист, тоже глянув на перрон… … Она отперла ворота – холодное железо покрыто крупными каплями воды. Тихонько пошла по дорожке к темному коттеджу в глубине двора. Асфальт был черен от воды, поблескивал мелкими лужицами. Остро пахло сырой землей и зеленью. Зябко подёрнув плечами, Элис достала ключи, прибавила шагу, обежав взглядом темные окна второго этажа, потом веранды. Она просила соседей присматривать, но мало ли… … И встала… Как от удара! Парень в кожанке… на ступеньках веранды!.. Но… это невозможно!.. Это бывает только в триллерах и кошмарных снах… Она и так уже на грани… Он смотрит на неё долго, не шевелясь… потом отбрасывает сигарету и медленно поднимается… Элис смотрит на него расширенными, как в шоке, глазами, не в силах даже шевельнуться. Проходит не меньше минуты… потом он покачнулся, спустился по ступенькам и подошел к ней. И только когда его лицо оказалось вблизи, Элис поняла… В груди становится горячо, через миг вспыхнуло лицо, шея, уши, задрожали руки… – Здравствуй, – говорит негромко Кэркленд. – Здравствуй… – как эхо откликается она. Он нагибается, берет из её рук сумку и идет к дому. Останавливается у двери, ждет, пока Элис откроет. Ей удается это не сразу. Пальцы совсем не слушаются… А он спокоен. Абсолютно. Невозмутим, как тогда… в то утро… Мысли путаются, она едва не роняет ключи… Наконец, открыта внешняя дверь, затем внутренняя. Элис включает свет, и только тогда он заносит сумку. Ставит её у стены, руки в карманы; бесстрастным взглядом окидывает холл. Элис снимает плащ, смотрит на него. Он похудел за эти дни, стал как-то жестче… взрослее, что ли… Какой холодный волевой профиль… Элис вспыхнула. – Раздевайся, проходи… что же ты… – с дрожью говорит она. Артур кивает, но проходит, не раздеваясь, прямо так – руки по локоть в карманах мокрой куртки. Садится на стул посреди холла. Всё. Господи… Она лихорадочно оглядывается. Так. Телевизор. Немедленно включить! Теперь можно вдоволь посуетиться у плиты… Как дрожат руки!.. «Каменный гость»!.. Элис чуть не плачет… Неужели он не видит, как ей трудно?! Ну что ей, колесом перед ним пройтись, чтобы он хоть как-то отреагировал?! Она уже действительно плачет… и - говорит без умолку! О том, что приготовит сейчас на ужин и о том, как проголодалась; а он что предпочитает – треску в маринаде или овощную солянку? И по телевизору сейчас просто потрясная программа, будет выступать Джек Эндлер, ну тот, который в прошлый раз… А погода – омерзительная, давно здесь такая погода?.. Артур встает. – Я пойду. Пока. У неё со звоном валится из рук ложка… Элис чувствует, как мертвеет, точно парализованное, лицо, губы… За что?!. Кэркленд идет к двери. Она оторвала руки от лица. – Убирайся! – закричала Элис. – Можешь убираться!! Никто не смеет со мною так!! Моя мама поправится, непременно поправится, и я не буду снова одна… ни у кого не буду… подачек… – Что с твоей мамой? - спросил Кэркленд, не отходя от двери и не оборачиваясь. Элис рухнула на стул, исчерпав в гневном взрыве все силы. Всхлипывая, переживая всё заново, рассказала, что у мамы начались осложнения в легком, что операцию делать не стали, что врачи посоветовали съездить на юг Испании, где специальная клиника и благоприятный климат. Что они с тетей и маминым другом собрали все сбережения, зять тети, дипломат, провернул визу в кратчайшие сроки, как сегодня утром она проводила маму в Лондоне… Рассказывая, она снова стала маленькой, несчастной девочкой. Но замолчав, Элис собрала всё своё мужество – к тому же, Кэркленд снова оседлал стул! – и спросила твердо, как ни в чем не бывало: – Так ты будешь кофе? Артур кивнул. Он смотрел на неё, не отрываясь, но теперь Элис уже прочно взяла себя в руки. Она не будет больше перед ним плакать и унижаться! Ей не нужны ничьи подачки! Вот ещё! Пусть пьёт свой кофе и уматывает! Обойдемся!.. Без таких сцен!.. – Переключи на другую программу… нет, на четвертую! – сухо приказала она. Кофейник уже закипал. Она протерла полотенцем стол, выставила тарелку с бутербродами, салатницу, сняла с плиты шипящую сковороду. Развернула к столу телевизор, где во всё лицо улыбался ведущий популярной вечерней программы. Кинулась к плите. Кэркленд почему-то опять встал. – Кофе будем сначала пить или...? – Или, – как-то странно прервал он, походя к ней. Элис фыркнула, изумленно вкинула голову. И едва успела поставить кофеварку обратно на плиту… Оттрепался ведущий, уже минут десять дергалась на экране полуголая певица; важно побулькивая, остывала вода в кофеварке… Они целовались, как безумные, совершенно потеряв головы и чувство времени и пространства. Остановилось время. Может, где-то там, за стенами дома, прошел час, два вечность… Для них это были только мгновения. Но когда Элис неожиданно поняла, что сейчас они свалятся на пол, потому что у обоих уже подкашивались ноги, потому что оба уже совершенно перестали соображать, что делают, она засмеялась и тихонько сказала Артуру об этом, но он не сразу смог выпустить её из объятий, а когда это наконец произошло, её мотнуло куда-то в сторону, и путь к плите и телевизору, которые нужно было выключить, показался полосой препятствий… Мирная теплая душистая темнота во всем мире. Нет в мире бед, войн, горя, смерти, ничего нет. Только ласковый бесконечный шорох дождя за окном и – вечность, только их вечность, их двоих… «Я никогда не любила ночь, – думает Элис. – Всегда торопила утро, солнце, свет. Но эта ночь… пусть никогда не кончается… и она долго, долго будет ещё длиться, и так хорошо, спокойно оттого, что я это знаю!» Ей хотелось смеяться – теплое, пушистое, как котенок, счастье заполняло её безгранично; она верила, что всё будет теперь только хорошо, и маме там, на Лазурном побережье, действительно легко дышится… и вот уже мама – худенькая, радостная – машет ей по колено в изумрудных волнах… Элис вздрогнула: Артур застонал – чуть слышно, но с такой надрывной мукой, что она встрепенулась; тревога, нежность, жалость захлестнули её. – Артур! Что с тобой? Что случилось, Артур?.. Она обнимает его, гладит его голову, и он весь прижимается к ней, очень горячий, напряженный, вздрагивающий всем телом. – Не уходи больше так… я очень прошу тебя, Элис! Не уходи от меня больше так! – с трудом говорит Артур. И замолкает, тяжело дыша, но лишь в эту минуту Элис наконец понимает, как плохо было ему все эти дни. Так плохо, что он не смог даже промолчать об этом! Она что-то говорит, торопясь успокоить его, потому что эта понятая боль становится жестокой болью и для неё. Но Кэркленд не хочет успокаиваться. Задыхаясь, путаясь в мыслях, он торопится высказать всё, пока не иссякло мужество, пока не иссякла вера. – Я… ничерта не умею… и сам отлично это знаю. Наверное, я делаю тебе больно, да?.. Но… мне очень хорошо с тобой, Элис… Я никогда не думал, что с девчонкой может быть так хорошо… Да нет… я не то хочу… главное – в другом… Ты очень нужна мне… Ты даже представить себе не можешь… Ты совсем не такая, как я… Меня… с детства только били… звали крысенком, травили, как крысу… Я был самый слабый в квартале… со мной можно было делать всё, что угодно… закон улицы!.. Но я никогда не просил пощады! И дрался до последнего.Порой избивали так, что думали – всё… а я выживал… Зачем?.. Почему?.. Чтобы снова били? И – били… А потом начал бить я… Я всегда дрался… сколько помню себя… Я не знал другой жизни! Но за эту неделю я понял… что не могу больше так! Я не могу так до такой степени, что если и ты предашь меня… я просто не смогу жить!.. Я убью и тебя, и себя… Потому что я ещё зверь… Во мне много зверя… страшного, слепого зверя драки… Я не хочу больше быть зверем! Это… ужаснее, чем смерть!.. Но ведь ты… не предашь меня, Элис?! Ты не бросишь меня?! Ну скажи! Скажи пожалуйста!.. Он весь дрожал, как в ознобе, встряхнул её за плечи, приближая глаза… Он должен был видеть сейчас её глаза! – Я не умею предавать, Артур, – просто сказала Элис. Он застонал, отчаянно замотав головой. – Нет, не то… подожди! Сейчас – ещё можно… Сейчас ты ещё можешь сказать… и я смогу перенести… наверное… Но только сразу!! Потом – я просто убью тебя, не слушая, не рассуждая… Но сейчас – скажи правду… чтобы всё кончить сразу!.. И я… просто уйду… и всё… Не бойся… ну скажи… ты ведь просто пожалела меня… тогда… и сейчас?.. Пожалела на минуту… думая, что мне станет легче?.. Я пойму это… ведь девчонке так просто – пожалеть… Я пойму и – прощу. Но только сейчас!! Лишь сейчас – сию минуту – скажи это!! Скажи… зачем ты это сделала?! – Нет!… Не это…то есть, не то, что… я… я поняла… я просто поняла… что ты не такой… как все… Ты ведь тоже… не такой!! – Какой?.. – голос Артура внезапно сел. Он отпустил её и медленно выпрямился. – Ты… – Элис ещё не знала, что она скажет. Какое-то слово билось в ней, она ещё не понимала его смысл, но чувствовала – это то, и если не скажет, то не скажет уже ничего… – Ты… просто ты… ты – человек… Артур… И оба вздрогнули… замолчали… – В каком смысле? – глухо, ничего не соображая, сказал он. Элис рывком села, – он отпрянул. – Ты помнишь… помнишь там, на шоссе… когда ехали из Шеффилда… встречный грузовик сбил дикую кошку… – она торопилась, в ужасе потерять нить – нельзя, ни в коем случае нельзя было сейчас сбиться! – И я видела… как ты вздрогнул… точно это по тебе ударили капотом… и ты весь окаменел… И тогда… в ту минуту… я поняла… что я люблю тебя!.. Потому что ты почувствовал то же, что и я… чего не почувствовал бы больше ни один парень… я знаю!.. И она замолчала. Артур смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Да, он помнил этот эпизод… но не о кошке, конечно, подумал он тогда, а о Пепе Родригесе. Он не знал, как это было с Пепе, но в тот миг вдруг отчетливо увидел его на окровавленном асфальте, почему-то – в сознании, тянущиеся, скребущие по земле длинные смуглые пальцы, которым никогда больше не гладить любовно гриф гитары… Он снова вздрогнул. – Господи… И увидел Элис, забившуюся куда-то в самый угол, сжавшуюся там, и глаза её увидел, сам не ожидая – до чего же отчетливо! – Иди сюда! – сказал он глухо, протягивая к ней руки. – Иди ко мне… И не надо… ни о чем больше не надо говорить… Элис проснулась оттого, что почувствовала, как он гладит её волосы. Она открыла глаза и тут же встретила его взгляд. И опять поразилась перемене: теперь уже не дикий, растерянный, отчаянный мальчишка был рядом с ней, а взрослый парень, не на полтора – на десять лет старший неё! Он был серьезен, а глаза светились – глубокой, осознанной, лучистой нежностью; он любовался ею. Элис засмеялась, притянула его к себе за шею… После завтрака он вдруг засобирался. – Куда это ты? – удивилась Элис. Артур на миг замялся… Потом вскинул на неё исподлобья глаза. – Видишь ли… там у меня… собака некормленая… Понимаешь?.. Мне надо… Но Элис ничуть не обиделась. – Собака? – воскликнула она изумленно и радостно. – У тебя есть собака?! Красивая собака? Артур усмехнулся. – Да нет… не очень. На меня похожая. Он схватил её на руки, как только увидел, и без лишних церемоний поволок в ванную. Намыливая со спартанским спокойствием ошалевшего, рвущегося, пытающегося от ужаса кусаться пса, Артур приговаривал: – Я доведу тебя до собачьего вида! А то черт знает что – страшнее хозяина стала! Жрать здорова, а блох выскребать – дядя?.. Выпустив её на пол, он и сам уселся на порожек ванной комнаты и хохотал над тем, какой она стала: жалкой, мокрой, срамной донельзя. Собака металась по комнатам, оставляя за собой лужицы, то пыталась судорожно встряхиваться, то снова вскакивала, уничтоженная его смехом, чувствующая свой позор. Наконец Кэркленд сжалился, выволок её во двор: – Катись… катись, сохни, существо!.. Время поджимало. Он торопливо переоделся (ночного дождя как не бывало, солнце палило по полуденному жестоко), выскочил на улицу. Пронесся торпедой два квартала и уже издалека увидел, как Элис машет ему с той стороны оживленного перекрестка. Он взял её крепко за руку и повел за собой по солнечным переулкам. Они не знали, куда шли. Элис рассказывала ему о школе, о преподавателях и своих друзьях, о смешных случаях и проделах одноклассников, о своих увлечениях и мечтах; Артур слушал молча и внимательно. Он никогда не мог бы подумать раньше, что способен так серьезно выслушивать «девчоночий треп». Более того, он боялся пропустить любую мелочь, мучительно и неосознанно ревнуя ко всему и ко всем, что составляло жизнь Элис до него, когда она была счастлива, весела или печальна, с кем-то дружила, может быть – кем-то увлекалась – не зная его… Артуру казалось, что чем больше он узнает о её прошлой жизни, тем больше олицетворит её собственной персоной, как бы наполнит незримым своим присутствием. Он понимал, что это смешно, немного злился на себя и – ничего не мог с собой поделать. Ему нужна была Элис не «сию минуту», а всегда – и в прошлом, и в будущем. Кэркленд сам не понял, как они очутились в сквере у магазина Маленького Сьюзи. Сквер нравился ему, даже не смотря на недавний неприятный инцидент. Он выбрал скамейку у пруда, густо заросшую акациями, посадил Элис себе на колени. Они долго сидели так молча, обнявшись, и смотрели, как золотится у берега вода. – С понедельника начну работать, – сказал Артур, доставая свободной рукой сигареты. – Договорился вместо одного парня. Он вытянул зубами сигарету. Элис встрепенулась. – Правда? – Ну да, – он смотрел на неё чуть исподлобья, не понимая, чему она так обрадовалась. – А я боялась тебе сказать… думала, ты рассердишься… – Что такое? – Я ведь тоже собираюсь с той недели. Вилли устроила меня в магазин, где работает, в галантерейный отдел. Артур… тебе не нравится? Он помолчал. – Честно говоря – нет. – Но почему? – Мне не нравится, что ты будешь обязана этим Вилли. Элис выпрямилась. Улыбка слетела с её лица. – Но причем здесь Вилли, Артур? По-моему, она неплохая девушка. Ну да, она старше меня, ей уже девятнадцать лет и… у неё несколько свои взгляды на жизнь. Ну так что же? И потом, она подруга твоего друга, Эрика Мокси, ведь он твой друг? Артур стиснул зубы, промолчал. Что он мог объяснить ей про Эрика Мокси?! – Ну ладно, – сказал наконец он, – ничего… – Ты боишься, что она… повлияет на меня?.. Или… – Да нет, говорю же – ничего. Замнем это… Как деньги появятся – махнем в Гримсби, на побережье. Как ты на это смотришь? – Серьезно, Артур?! Ты – прелесть! – она поцеловала его, мигом забыв вспыхнувшую было тревогу. – Я никогда не была на море. Никто не верит, но шестнадцать лет торчу в этой дыре, и мама всё время болеет… Давно уже нужно было ей куда-нибудь съездить, подальше от нашего смога… но какие у нас деньги… – Бензин стоит бешено… Если бы не он… Ладно… и к концу недели что-нибудь прикинем… Ты что? – Как подумаю, что ты потратился на меня из-за этого Шеффилда! Провалиться хочется… Какая же я была тогда дура! Он взял в ладони её лицо. – Я всем обязан этому Шеффилду. Не говори так. Она прижалась щекой к его щеке. – Если бы… если бы не эта поездка… у нас бы с тобой ничего… – Да. Наверняка, – кивнул Артур. – Глупо как… глупо – и несправедливо! Почему так бывает?! Из-за какой-то мелочи, нелепости может измениться вся жизнь. Или – здорово так, или… наперекосяк! – Чаще – наперекосяк. А потом – к чертовой матери! – Артур вспомнил страшный вчерашний вечер, когда всего несколько минут могли развести их навсегда. – Прости! – добавил он, почувствовав, что она вздрогнула. – Что-то я опять по старой привычке к вечеру психую… – Артур… – прошептала она. – Артур… Я очень, очень прошу тебя… Если бы я могла как-то… Я порой боюсь тебя, Артур! Я никогда – никогда! – не смогу забыть тот стадион… Не смогу забыть, как ты дрался… – И – что? – он очень внимательно, нехорошо смотрел ей в глаза, явственно бледнея. У неё задрожали губы. Элис порывисто, крепко обняла его. – Не нужно больше этого! Никогда не нужно!.. Я так боюсь, что ты когда-нибудь сорвешься… и… Я люблю тебя, я очень люблю тебя, понимаешь ты это?! Чокнутый, бешеный, капризный, психованный Кэркленд! Я люблю тебя, каким бы ты ни был! И я больше смерти боюсь потерять тебя! Я боюсь, что тебя убьют, понимаешь ты это?! Понимаешь ты это, забияка несчастный?! Он резко за плечи отодвинул её от себя. Глубоко закусив нижнюю губу, Артур смотрел на неё так необычно, что в первую секунду Элис подумала, что он спятил. Глаза его горели: недоверчивые, диковатые, ликующие. – Как ты сказала?.. Подожди… как ты сказала?.. Никто никогда не говорил мне такого…Элис… повтори пожалуйста!.. Ты сказала… что я нужен тебе любой?! Какой бы я ни был дурак? Что бы не натворил? Со всеми своими минусами?.. – Ну конечно… – она прижала ладони к внезапно вспыхнувшим щекам и тихонько засмеялась. – Смешной ты какой… И глупый… – Спасибо, – сказал Кэркленд очень серьёзно. И спохватился. – Не за «комплимент», конечно… Но поздно, – Элис уже смеялась до слез, закрывая лицо руками. – Какие же вы всё-таки, парни… – через силу выдавила она. – Какие парни? – подозрительно поинтересовался Артур. Элис совсем обессилила от смеха. – Нет, Артур, с тобой невозможно разговаривать! Я же сегодня вечером плакать буду! – Почему?! Да ты что, Элис?.. – Потому что сейчас смеюсь, как сумасшедшая! Примета такая!.. … И тут Артур вздрогнул. Он вздрогнул так ощутимо, что даже Элис мигом оборвала смех. Кэркленд увидел, что к их скамейке неторопливо, фланирующей походкой приближаются Мокси и Гарни… Эрик был невозмутим, точнее – старался быть невозмутимым по мере сил. Артур даже поразился его выдержке, – он отлично понимал, что происходит сейчас с Мокси. – Мы не помешаем, Кэркленд? – с деланной небрежностью поинтересовался он. – Как ты и сам мог бы догадаться, – конечно, помешаете, Мокси, – сквозь зубы, но ещё держа себя в руках, ответил Артур. – Так-так… – сказал Мокси, доставая сигареты. И тут случилось такое, что ещё никогда в жизни Эрик Мокси при публике не допускал: он не попал сигаретой в угодливо подставленную зажигалку Гарни! Вернее, попал, но только с третьей попытки!! Гарни таращился на него ошалело. Сквозь стиснутые до хруста зубы Эрик выпустил дым. Он побледнел так, что, казалось, сейчас потеряет сознание. Артур отлично понимал, что непроизвольно нанес Мокси такой удар, от которого при драке летят кувырком в пруд и уже не выныривают. К тому же удар был абсолютно внезапным, – этого Эрик ему не простит. Мокси, однако, был живуч, как змея. Один вдох, и он уже почти в норме. – Привет, Элис! – сказал он, снова затягиваясь и начиная приобретать на лице естественный цвет. – Я тебе не завидую. Я хорошо знаю этого типа и не могу одобрить твой выбор… Но-но-но, тигренок! – засмеялся Мокси. – Сейчас, сейчас отваливаем! Я искал тебя, Кэркленд, чтобы сообщить, как обещал, о родео… Впрочем, тебе, может, уже не до него? – небрежно поинтересовался он, затягиваясь дымом. В доли секунды Артур прокрутил в голове все варианты. Он тоже слишком хорошо знал Мокси! Сейчас он ставил под вполне реальный смертельный удар уже не только свою собственную идиотскую персону (так глупо вляпаться, это надо же!), но и Элис – Элис!! Ничего не подозревающую, доверившуюся ему, любимую... – А начать с темы родео ты никак не мог? – иронически поинтересовался Артур. Ага! В точку! Мокси даже сейчас не устраивал вариант с наездом на зазевавшегося пешехода, цеплялся ещё за надежду Мокси! Давай, акула, глотай наживку! Оживает, оживает Эрик Мокси! – Тогда всё о;кей! В это воскресенье будет цирк для нас персонально. С Бьянки я уже имел встречу, оригинальный парень; кстати, тебе горячий привет от его сестрёнки, они в паре выступают, – извини, я не поскромничал, малость про тебя рассказал, ты ведь у нас тоже на сногсшибательных трюках помешан!.. Ну, пока, крошки! «Гадина», –подумал Артур, глядя ему вслед. «Горячий привет от сестрёнки-каскадерши»! Однако, ты действительно заслужил сегодня самый «горячий привет»! Что мы имеем? Пока у Мокси есть хоть мизерная надежда – убивать он Артура не будет, ему же хуже. А надежда у Мокси испарится, когда он поймет, что у них с Элис – серьёзно. Следовательно, единственный выход – подыгрывать ему по мере сил. Или же удрать из города, как поступил Райкет. И в первом, и во втором случае придется всё объяснить Элис… Нет, только не это!! Легче сдохнуть… Но что же делать?! – Артур… Артур!.. – Элис смотрела на него тревожно, умоляюще. Почувствовала что-то! Ах ты сволочь, Мокси! Он обнял её, ласково коснулся губами теплых пушистых волос. – Ну что ты, маленькая моя? Она подняла к нему лицо – растерянное и несчастное. – Я не знаю… Нехорошо мне что-то стало… как будто… Не знаю… Не сердись! Горячей нежностью – к этим припухшим, жалобно вздрагивающим губам, по-детски растерянным, повлажневшим милым глазам, ко всей ей, прижавшейся к нему доверчиво, как ребенок к старшему, – сдавило горло… – Ну что ты… Он всегда так: и понять не поймешь, как испортит настроение. Брось! Из-за всякого дерьма!.. Просто держись от него подальше – подгадить он умеет и любит. – Я думала – он твой друг… – Он лишь себе друг… и то по большим праздникам! Да и хватит о нем! Знаешь, что я думаю: солью-ка я завтра всё, что осталось у меня там по канистрам, и махнем на день… ну, не в Гримсби… так хоть куда-нибудь подальше из этого городишки! Идёт? «Господи… – подумал Артур. – Только ради этих засиявших глаз стоит жить ещё в этом дерьмовом мире… только!..» Утром, запирая дом, Артур вдруг увидел, как из-под веранды непостижимым образом выползло лохматое рыжеватое существо, в котором он лишь с большим трудом узнал свою вымытую и высохшую собаку. До этого она была, во-первых, драная и редкошерстная, а во-вторых, серая с черными пятнами… Артур где стоял, там и сел. Застенчиво жмурясь, рыжее существо рысцой пересекло двор, направляясь к месту, где традиционно стояла его плошка. – Так… – сказал Артур, с усилием соображая. И захохотал. И тут собака отчетливо дала понять, что не забыла, как он вчера над ней смеялся. Она круто развернулась и, не оборачиваясь, побежала от плошки прочь! Артур вскочил… К счастью, за все эти дни собака растолстела уже так, что между прутьями ограды не пролезала. Он нашел её за гаражом, у баррикады пустых бочек для полива. – Ты красивая, – сказал он ей. – Ты гордая. И – ты прости меня! Я никогда больше не буду над тобой смеяться. Я сам за такое любого убил бы! Ты поступила правильно. Я люблю тебя, собака. Была бы ты человеком… Впрочем, в этом случае ты наверняка была бы мной. Памятная развилка… Пропуская по главной трассе бензовоз, Артур протянул не глядя руку, нащупал маленькие теплые пальцы Элис, сжал их, лаская. Краем глаза заметил, что она улыбается. Тогда – он повернул на боковую ветку, а с неё – прямо на траву, и через три минуты машина въехала под навес древесных крон. Впереди лежало маленькое озеро, густо заросшее камышом, всё пёстрое от солнечной ряби. На капоте машины играли в пятнашки тени от струящейся на ветру листвы. – Иди ко мне, – негромко позвал Артур, протягивая к ней руки. Солнечные брызги, как пугливые зайчики, вспыхивали среди изумрудных водоворотов. Шум ветра в листве сливался с отдаленным шумом автострады. Если закрыть глаза, похоже было, что рядом море. Элис вдруг тихонечко рассмеялась. – Это и называется край света? – лукаво заглянула она в его вопрошающие глаза. Артур фыркнул и, не удержавшись, засмеялся тоже. – Мы будем там. – Да-а? Когда? – Вечером… непременно! – А-а! – смеялась Элис. – На сказочном ковре-самолете фирмы «Боинг»… – … или «Дискавери»… – … или межпланетном фотонном крейсере… – … или нашей громыхалке! Они снова засмеялись. – Я идиот, – сказал Артур. – Надо было ещё вчера захватить палатку и сумку с провизией – и на этот самый край света… и с концами! – Заскулишь без своих любимых сигарет, дитя цивилизации, – поддела Элис. Посмеиваясь, Артур закатал брюки и босиком выскочил из машины. Когда он вернулся, Элис причесывалась. Он протянул ей пригоршню спелой земляники. Элис выронила расческу. – Какая прелесть! Неужели это здесь?! Она губами брала ягоды с его ладони, лукаво отводя сияющие глаза. Взяв последнюю ягодку, она поцеловала его в середину ладони. Артур дрогнул, попытался снова обнять, но на этот раз Элис со смехом увернулась и выскочила из машины. … До самой темноты сидели они в теплом полумраке машины и не могли нацеловаться. – Порой я спрашиваю себя: не сошла ли я с ума? – шептала ему Элис. – Всё, что было, что будет, что творится во всей вселенной – всё это ты, везде – ты… в объятьях моих рук, в моем сердце… в этом теплом воздухе… в зареве города… в россыпи звезд… Ума не приложу, как жила я без тебя, как жила бы, не встретив тебя!.. Все оставшиеся дни недели Артур вскакивал с восходом солнца, заводил мотор, кидал собаку на заднее сидение и выезжал на перекресток у главного почтамта, где с сумкой наготовленных деликатесов уже ожидала его Элис. Заповедный уголок с крохотным озером и земляничной поляной, непостижимым образом проигнорированный цивилизацией не так далеко от города, оказался для них настоящим садом Эдема. Только в конце недели обнаружили они на другом берегу озера ещё одну машину, из которой выгрузились мужчина с удочками и женщина с двумя белокурыми озорными малышами, мгновенно облапившими их собаку. Возвращались они обычно уже глубокой ночью. Предварительно первой отключалась собака – набегавшаяся, набулькавшаяся в прибрежной тине, нажравшаяся ягод, до которых она, к всеобщему изумлению, оказалась великой охотницей. Она засыпала на заднем сидении машины, бесцеремонно уронив башку на букеты цветов, которые ежедневно собирала Элис, обставляя ими весь дом. Собака наглела, начинала требовать к себе внимания и ласки, игр и кувыркания в траве, мгновенно учуяв, что Артур в этом плане безнадежен и беспощадно эксплуатируя Элис. Кэркленд каждый раз клялся, что никогда больше не возьмет «это чудовище», но представить вечер в машине без храпящей на весь салон псины было уже невозможно. Артур жил, как во сне. До сих пор не мог поверить он в это величайшее чудо – что он любим, что они принадлежат друг другу и что именно поэтому весь мир принадлежит им. Они открывали этот мир заново – в тихие и душистые ночные часы, когда, угомонив собаку, ещё долго сидели обнявшись в темном салоне и говорили друг другу обо всем на свете и о том, какое они счастье друг для друга. Артур запрещал себе думать о Мокси. Именно запрещал, потому что мысли о нем были как отрава, пытка, кошмар. Артур удирал из собственного дома на рассвете и возвращался в него поздней ночью, как вор, едва ли не на цыпочках, содрогаясь при мысли о звонках Мокси или, ещё ужаснее, встречах с ним. Артур знал, что не умеет лгать. Не сумеет выкрутиться и перед невозмутимо-лживыми, холодными и бесстрастными глазами Эрика, страшными глазами палача, возомнившего себя роком Не сумеет с пренебрежением отзываться о том, что свято, не сумеет выскочить из ловушки каверзных вопросиков Мокси, – тот никогда не бил в лоб, но в легкомысленном трепе умел по-садистски хладнокровно вырвать у собеседника душу. Артур знал, что Мокси ищет его – ищет, как брошенная хозяином собака: настойчиво, отчаянно, измождено. И ненавидя! Люто ненавидя за причиненную боль. Это был всегда свежий анекдот в их компании: как Мокси ищет Кэркленда. Все парни это видели, все покатывались от смеха; Мокси бил их смертным боем, но с собой поделать не мог ничего. Раньше, когда совесть Артура была чиста, он любил выскакивать под носом Мокси, как пробка из воды (предварительно неделю где-нибудь от него отдыхая): «Ну, вот он я! Что надо?» И Мокси терялся… Так смешно было это видеть… Что надо собаке, нашедшей обожаемого хозяина? А теперь… Сколько будет длиться эта игра в кошки-мышки? Как максимум – до воскресенья. А вот чем она закончится?.. Был бы он один… Господи! С каким наслаждением Артур бил бы сейчас повизгивающего Эрика затылком об стенку, приговаривая: «Пошел ты…» Он ничем бы не рисковал, только своей жизнью – бесполезной для себя и бесценной для Мокси. Теперь так забавляться Артур не мог. Теперь он рисковал уже не собой… И это было самое страшное! Артур понимал, что находится во власти Эрика. Достаточно тому чуть приподнять когтистую лапу, чтобы поприжать Элис… И тогда – одно из двух: или Артур упадет к его ногам, или – просто-напросто убьет Эрика. То, что возможны оба варианта, знал и Мокси. Нет! Элис он не посмеет грубо тронуть! Но что же он, тварь, придумает?! Ведь что-то он наверняка придумает, иначе это не был бы Мокси!..