A Night to Remember

      Кассандра встречает противника, равного себе, впервые за долгое, очень долгое время. Она давно отвыкла драться вот так, не раздумывая, с нахрапа, и за это расплачивается парой прядок каштановых волос от пролетевшего над головой топора. Противник — или, вернее сказать, противница, — окликает ее чужим именем, но Кассандра представляется первой: за почти четыре сотни лет у нее было много имен, только «Рандви» не одно из них.       Ей не дают сказать ни слова и сиюминутно вовлекают в драку, от которой будут дико ныть мышцы после: у противницы слов по минимуму, движения резкие, тяжелые, глаза горят и сразу в бой. Кассандра находит такой подход к ведению дел опрометчивым или даже глупым, до тех пор, пока по щеке не скользнет острие скрытого клинка, оставляя едва заметную щиплющую царапину.       Справедливости ради, ровно такая же расцветает на лице воительницы.       Драка выходит, что надо: на поле боя из оружия не остается ничего, кроме невысказанных слов. Дыхание сбито, ладони горят от усердия, и когда внезапно заговорившая Эйвор ставит Кассандре условие, пытаясь ввязать в очередную битву, Кассандра не реагирует на эту провокацию. Одной такой потасовки ей хватит еще на сотню лет вперед. Они заключают временный союз — каждая ради своей цели, — и Кассандра продолжает удивляться тому, с какой силой Эйвор хватает ее под локтем в давно забытом дружеском жесте.

***

      Кассандра — гибкая, пластичная; любой бой для нее, что танец, в котором не нужен партнер, а лязг клинков — музыка.       Эйвор — всегда идет напролом, круша все на своем пути, сравнимая разве что с могущественным Минотавром, неудержимую мощь которого могла сдержать лишь хитрость гениального Дедала.       Две совершенные противоположности, удивительным образом пересекшиеся друг с другом.       Кассандра пытается найти к Эйвор верный подход, но сделать это — переступить через себя; прыгнуть в яму, кишащую ядовитыми змеями. Сестра Волка дерзит, не думая о последствиях, делает вид, будто ей все нипочем, и эта непробивная упертость сводит Кассандру с ума: конфликт доходит до апогея, слышится уязвленное греческое «малака», и она покидает Золотую пещеру первой.       В Эйвор жизни хоть отбавляй — хватило бы на десятерых, а то и больше, и, если честно, Кассандра самую малость ей завидует.       Потому что в сравнении с Эйвор, она — не более чем пустой безжизненный сосуд, существующий ради одной настолько далекой цели, что все ориентиры на нее были утеряны. Кассандра множество раз лицезрела смерть, видела взлеты и падения героев и плутов; все ее попытки воззвать свою спутницу к здравому смыслу вкупе с предложением помощи — неизвестно откуда взявшееся искреннее волнение, от которого сердце уходит в пятки.       Меньше всего Кассандре хочется, чтобы легенды об Эйвор слагали посмертно.

***

      Кассандру не удивляет, но задевает отсутствие благодарности за спасение, и она чудом сдерживает себя, чтобы не закатить глаза, избрав достаточно юношеский способ проявления эмоций. Она неприкрыто злится, когда Эйвор отрицает наличие легкомысленности в своем поведении и невнимательности; не принимает помощь, когда та ей, очевидно, более чем нужна, и выливает все свое недовольство в бою, поскольку сложно придумать что-то лучше. Становится ощутимо легче, а Сестре Волка — наоборот.       Кассандра слышит уже ставшее привычным раздраженное: «Я могу постоять за себя», сказанное с грубыми, хриплыми нотками в голосе, и на мгновение смягчается, восхищенно наблюдая за тем, с каким мастерством Эйвор делает подсечку врагу, а затем вонзает острие топора точно в череп.       Когда-то давно она сама была такой же.       Оставшиеся действия они слаженно делают вместе.       Добывают частицу Эдема вместе.       Спасают остров Скай и его жителей от кошмаров вместе.       «Признай, вместе мы хороши».       И Эйвор, к изумлению, признает.       Они обмениваются еще парой на первый взгляд ничего не значащих для Эйвор, и чересчур много значащих для Кассандры фраз.       «Должно быть, тебе одиноко».       «Бывает иногда. Но такой уж мне уготован путь».       Неожиданно для них обеих Сестра Волка зовет ее праздновать безоговорочную победу. Невзначай предлагает выпить, вернуться к людям.       Кассандре никак не хочется уходить, но и оставаться дольше она не может. Не потому, что снова увидела непривычные краски жизни и не потому, что по ее следу, вероятно, может пойти кто-то, к кому она не будет готова, нет.       Потому что Кассандра боится, что прощаться потом будет гораздо сложнее.       Потому что странное чувство при виде Эйвор, щемящее внутри груди, значит нескольким больше, чем обычное беспокойство.       Потому что привязываться к кому бы то ни было для нее теперь табу. Это ее неудачно выпавший жребий, ее неподъемная ноша, и это — путь одиночки.       Но, черт подери, как же она хочет изменить направление… Всего на одну ночь.       В Большом доме они пьют, смеются и практически танцуют на кулаках, ввязавшись в драку на чьей-то свадьбе. Если в бою Кассандра может составить Эйвор конкуренцию, то в выпивке определенно нет: она разгромно проигрывает в состязании выпивох, но делает это с честью — сильному противнику всегда приятно отдать победу.       А еще приятно проследить за тем, как по волевому подбородку и дальше по шее струится мед, прячась где-то в мехах брони.       Кассандра пытается отстоять честь, чувствуя, как сильно заплетается язык от крепкого пойла, произнося сложно доказуемую гипотезу: если бы они пили вино, она бы с легкостью выиграла. Эйвор смеется заливисто, поправляет русую косу, ненароком обнажая яркий шрам на шее, привлекший внимание захмелевшей Кассандры. Та пропускает между ушей вызывающее: «вино — это детская шалость», и замечает, что смотрит слишком уж пристально только тогда, когда Эйвор затихает и поднимает глаза на нее в ответ.       На лице Эйвор — неподдельный интерес, на губах играет пьяная полуухмылка.       В глазах распаленный азарт: такой же, какой у нее был в бою. Она разминает плечи, выпрямляясь на стуле, словно готовясь к чему-то, и Кассандра теряет момент, когда в ее мыслях возникает желание посмотреть на эти мышцы совсем в другой обстановке.       Кассандра отчетливо ощущает, как начинают краснеть уши, и одергивает себя, пока еще не поздно.

***

      Она решает для себя уйти раньше, чем на рассвете начнет просыпаться солнце, и лишь коротко благодарит Эйвор за приглашение, толком не попрощавшись. Выжидает подходящий случай, но, едва достигнув желаемой точки невозврата, делает роковую ошибку: в последний миг разворачивается на выходе и замечает на себе неотрывный взгляд, от которого в груди тотчас начинает ныть пуще прежнего.       Эйвор говорит одними глазами, не размыкая губ: «Я хочу, чтобы ты осталась».       Множество прожитых жизней ложатся на ее плечи грудой камней, и Кассандра, тая в себе многовековую горесть, отвечает молча: «Я не могу».       И делает шаг навстречу ночи.       Здесь, на открытом пространстве, она могла бы раствориться среди пьяниц, как делала это всегда; могла перейти на бег, заслышав тяжелый грохот доспехов в отдалении и громкое восклицание: «Кассандра!», разрезавшее ночную прохладу, скользнувшую дуновением ветра по лицу.       Могла бы.       Но не сделала.       Кассандра застыла античной статуей, зная, что произойдет дальше, но не имея ни сил, ни желания этому противостоять.       А дальше были руки — чужие, грубые, бесцеремонно схватившие за талию в твердой греческой броне; даже если сильно попытаешься выбраться из хватких объятий — не сможешь. Не захочешь.       А дальше были губы — такие же сухие, как и у самой Кассандры, но настойчивые и горячие, с ярким привкусом недавно выпитого алкоголя, одним своим присутствием на ее губах сужающие весь мир вокруг до одного мгновения.       Эйвор ведет ее через все поселение черт знает куда, держит крепко за запястье — боится, что ее добыча сбежит, стоит дать поблажку. Только Кассандра пьяно и беззлобно смеется над нетерпеливостью Эйвор, и когда Сестра Волка вжимает ее в первую попавшуюся стену, впиваясь зубами в обнаженную шею, доказывая свое прозвище с иной стороны, Кассандре становится не до смеха.       Они кое-как (исследовав спинами все близстоящие вертикальные поверхности) добираются до какой-то кибитки, в которой по неизвестной причине горят свечи, и Эйвор запирает за ними дверь на засов — им не нужны лишние глаза и уши.       Эйвор в постели ведет себя так же, как и на поле боя — порывисто, грубо, жестко. Их слияние губ сложно назвать поцелуем, так как оно быстро перерастает в драку: они обе не привыкли к нежностям, пытаясь отобрать главенствование на себя; но Кассандра, годами лишенная любой близости с людьми, сдается быстрее, позволяя Эйвор укусом оттянуть нижнюю губу, схватить себя под бедра и без особой аккуратности с грохотом усадить ее на скрипящий комод.       Греческая броня оказывается гораздо более простым в преодолении оплотом, нежели множественные складки норвежской робы: нагрудник Кассандры слетает в секунду, стоит Эйвор отцепить его от плаща, открывая доступ к телу, скрытому под несколькими слоями рубашек. Кассандре же не дают возможности справиться с одеждой Эйвор (все равно не получится), и та раздевается сама, позволяя обмундированию упасть на пол: так выходит гораздо быстрее.       Кассандра не успевает насладиться демонстрацией обнаженного тела (а там определенно есть, на что посмотреть и чем восхититься): ее вдавливают в комод спиной так, что единственное, что ей остается делать, это скрестить ноги у Эйвор на бедрах.       Эйвор умеет быть в меру хитрой, думает Кассандра, жаль, что не применяет этот навык в бою: Сестра Волка отвлекает ее новым яростным поцелуем, пока пальцы изучают тело, отмечая мелкие шрамы и слабые места, прикосновение к которым вызывают у Кассандры волну дрожи и, самое главное, частое сбитое дыхание.       Кассандра запрокидывает голову назад, сдерживая стон, когда пальцы Эйвор прокручивают темную бусину соска, а губы терзают пульсирующую от возбуждения жилку на шее.       Кассандра думает, что совсем теряет контроль, когда ладонь Эйвор ложится между ее ног, а шершавые пальцы с какой-то излишней осторожностью, вовсе не под стать этой дикарке, изучают до одури влажные половые губы.       Однако по-настоящему Кассандра пускает ситуацию на самотек, когда Эйвор возвращается к прежней линии поведения — крепкая ладонь нахально хватает ее подбородок, едва приоткрытые губы вожделеюще цедят: «Смотри на меня и не смей отводить взгляд», а голубые глаза на фоне черной боевой раскраски, лишая последнего остатка воли, вовлекают в самый долгий в ее жизни зрительный контакт.       Пальцы у Эйвор крупные, проворные, и, малака, она точно умеет пользоваться ими не только для того, чтобы держать топор.       Тело Кассандры давно нуждается в разрядке, и под почти животное рычание Эйвор, прижавшейся зубами к ее щеке в попытке укусить, оставив свою метку, она получает желаемое, двигая бедрами навстречу в такт пальцам, скользящим внутри нее в своем диком темпе, давясь собственными стонами к удовлетворению Сестры Волка.       Пока они вновь целуются, сталкиваясь языками и зубами, в разуме Кассандры свербит назойливая мысль: все происходящее неправильно; этого быть не должно.       И все же это самая правильная вещь из всех, что Кассандра делала в нескольких сотнях своих жизней.       Кассандра запросто отталкивает ее, разгоряченную, на прогнувшуюся кровать, когда приходит в себя; садится на бедра Эйвор сверху и делает то, что давно хотела.       Начинает ее изучать.       В отличие от действующей напрямую Сестры Волка, у Кассандры совсем иной подход к чуть ли не любому делу.       Мягкое прикосновение кончиков пальцев к поджарому прессу вынуждает Эйвор нетерпеливо закусить губу в предвкушении, однако Кассандра никуда не торопится. Прикасается к каждому крупному шраму, как к напоминанию, к каждой татуировке на неизвестном ей языке, пока не доходит до шрама на шее.       Кассандра ожидает любой реакции, кроме ледяного спокойствия и в расслабленности прикрытых век. Такое не каждому дозволено, и Кассандра прекрасно это понимает. Метка волка — такая же личная ноша Эйвор, как ее бессмертное существование, и иметь возможность к ней прикоснуться стоит гораздо больше всех сделанных ей за эту ночь ошибок.       Она двигается плавно, оставляя легкий след от поцелуя на участке нечувствительной кожи, а после, считывая нетерпение Эйвор, опускается все ниже и ниже, играючи виляя бедрами, и сосредотачивается на влажной дорожке, проведенной языком по животу, пока ее голова не останавливается между по-мужски разведенных в сторону ног.       В этой позе — полнота власти, уверенность в себе и своих желаниях.       В широкой ладони, легшей на волосы и стянувшей кожу на затылке, как только Кассандра приступает к действу, тоже.       А еще уверенность в том, что эта ночь никогда не повторится снова.       Поэтому Кассандра так и не закрывает глаз, чтобы прочувствовать ее от самого начала до самого конца.

***

      Кассандра действует по первоначальному плану и уходит по темноте, не дожидаясь наступления утра. Вздыхает мрачно, потому что знала заранее — прощаться сейчас хуже смерти.       Эйвор лежит мирно и, в какой-то мере даже уязвимо; хотя, впрочем, Сестра Волка успела доказать, что умеет за себя постоять и без чьей-либо помощи. Она только едва целует ее, спящую, между лопаток и смотрит в обнаженную спину долго-долго, потому что тяжелее всего отпускать то, что никогда не было по-настоящему твоим.       Она уходит сейчас, поскольку знает, что будет потом.       Кассандра никогда не может принять заманчивое предложение Эйвор присоединиться к команде, как и не сможет объяснить настоящих причин отказа, несмотря на огромное желание согласиться. Они не смогут стать ни союзниками, ни любовниками (слишком разные пути, разные цели), как не смогут стать и врагами (между ними слишком много общего), и из-за этого их расставание выйдет еще более разочаровывающим и скомканным. Эмоций для одного дня было предостаточно.       Кассандра не смахивает непрошенные слезы, пряча лицо под капюшоном, и улыбается горько, подставляя лицо лучам утреннего солнца, потому что впервые за четыре сотни лет у нее появилась ночь, которую она запомнит на тысячу жизней вперед.