the wrongest i've ever met

      Прохлада позднего вечера залезала под чёрную кожу куртки, прогоняла оттуда всё оставшееся в утомившемся теле тепло и оставляла за собой лишь мерзкие мурашки, от которых всё тело вздрагивало в попытке согреться. Забивающая альфьи рецепторы разъедающим дымом сигарета тлела в продрогших пальцах, но парню совсем не хотелось возвращаться в квартиру, покидать своё укромное убежище от всего на свете, которое он нашёл на лоджии. Одно из окон было распахнуто настежь, а в подаренной когда-то в прошлой жизни отцом пепельнице, которая прямо-таки кричала о своей цене, скопился уже десяток бычков. Он курил всё чаще, вдыхал этот мерзкий запах табака, прогоняя из лёгких такой родной, греющий изнутри запах. Запретный, но столь желанный, что внутри всё щемило, если не забываться в других запахах. Других не хотелось, а потому Нишимура выбивал его клубами сигаретного дыма, пачкой ароматических палочек в прикроватной тумбе и постоянными гонками не на жизнь, а насмерть на ревущем мотоцикле. В момент, когда он нёсся на разрывающей душу скорости, лишние мысли, казалось, забирали хлеставшие по мышцам порывы ветра, но стоило остановиться — снова и снова в черепной коробке мотыльками трепетали воспоминания с ним, тайные желания с ним, чувства к нему. Рики зашипел сквозь зубы, когда сухую кожу на подушечках обожгло тлеющим фильтром. Он отчаянно швырнул остаток выкуренной сигареты в сторону пепельницы, и дрожащими от пробирающего мороза руками потянулся к внутреннему карману куртки.       В лоджию проскользнули лучи искусственного света, послышались совсем тихие шаги, и, наконец, надрывно скрипнула дверь. Нишимура щёлкнул зажигалкой, прикрывая очередную сигарету от тут же прорвавшегося в квартиру сквозняка, когда рядом послышалось шевеление. Он привык двигаться тенью, его практически невозможно было услышать, но дело было в том, что Рики всегда слышал. И везде чувствовал этот пробирающий изнутри цитрусовый запах красного грейпфрута. — Это третья, Рик. — Знаю. Голос осел пеплом на стенках горла, но прокашляться обозначало свести к нулю все старания выбить изнутри кислящую горечь, которая сутками стояла в его квартире, пропитала его одежду, одолела несчастное сердце. Альфа зарекался на любовь и после поступков отца принял окончательное решение выключить эти тёплые чувства. — Может, пора остановиться? Остановиться. Нишимура помнил, что стоило ему остановиться, и адреналин растворялся в воздухе, а чёткие черты лица вновь формировались в больном сознании. Сигарета медленно тлела, дожидаясь, пока её владелец сделает вторую затяжку отравленным воздухом. Он совсем не хотел останавливаться. Но всё тело альфы медленно окутывало чужим переживанием и даже страхом. — Почему ты волнуешься? — Смеёшься? — Сонхун медленными, привычно аккуратными движениями вытащил сигарету из трясущейся руки. Он перегнулся через друга и, потушив огонёк, пополнил содержимое пепельницы. Нишимура проследил взглядом за движениями ухоженных ладоней и, словно он только что перенёс вселенскую усталость, на выдохе прикрыл глаза. — Пойдём спать, Рик? Ты здесь уже больше часа просидел. — Ну и что? — Простынешь ведь, — совсем тихо, подцепив небольшой длиной ногтей уголок куртки. Нишимуре впрок бы отодвинуться, привычно свести всё к беззаботному юмору и попросить друга не волноваться. Но альфа чертовски устал от всего этого «привычно». То, что происходило внутри него, ни разу не ощущалось привычным. Он даже сказал бы, что всё это «дефектно», но куда уж ему больше нырять в свою неправильность по сравнению с общепринятыми нормами.       — Рики, возвращайся в квартиру. — Ты не ответил. — М? — Почему ты волнуешься? Нишимура решился взглянуть на источник своей бессонницы, аритмии и прочего набора самого обычного влюблённого альфы. И в очередной раз утонул. Он мог прямо сейчас закрыть глаза и перечислить все известные ему поцелуи ангелов, оставшиеся родинками на теле Сонхуна, и не совершил бы ни одной ошибки. Когда он не мчался на запредельной скорости, разрезая тьму большого города, когда долго ворочался вместо сна, когда оставался один в большой квартире — каждый раз он видел под веками, как, едва касаясь влажными губами, целует эту шоколадную крошку в самом молочном человеке, которого он в своей жизни встречал. Рики понять никак не мог, почему именно Пак Сонхун, такой тихий, умиротворённый, плавный мальчик, который улыбался каждому котёнку на улице и фотографировал цветы в палисадниках, закаты, деревья, именно этот Пак Сонхун являлся альфой. В нём не было ничего присущего сильному полу, кроме полученной при рождении физиологии и сильного запаха. Того самого запаха, которым уже пропиталась вся лоджия, несмотря на открытое окно и столь старающийся прогнать лишние шлейфы, занять всё пространство холодный воздух. — Ты мой друг, как я могу не переживать за тебя. В последнее время ты всё чаще стал уходить в себя, не отпускаешь эти свои шуточки по поводу и без, ещё и выкуриваешь по несколько пачек в неделю. Я к тебе в сердце не лезу, но не хотел бы, чтобы ты себя загнал окончательно. «Ты в него залез уже давно, и вырвать тебя никак не могу», — набатом било в слегка подкосившем от объема выкуренного табака разуме. Сонхун считал его другом, поддерживал, как мог, даже оставался ночевать под предлогом того, что Рики так спокойнее спать будет, а что сам Рики? Рики давным-давно сломал все адекватные рамки, опутал сердце цепями альфы и вверил себя только горечи красного грейпфрута. — Ты мне дорог, — вдруг добавил Пак, настолько тихо, что половину фразы пришлось считывать взглядом с губ. Нишимура хотел бы не только лишь взглядом считывать эти губы. — И ты мне, Хун-и, — так вымученно, словно говорил о чём-то грешном, грязном. Может, таковым он себя и считал. — Пойдём.       Больше не оборачиваясь, запретив себе так нагло разглядывать и впитывать, альфа поднялся и прошёл в комнату, тихие шаги сзади преследовали его ночными снами, где Сонхун шёл не за спиной, а рядом, ласково сцепляя пальцы с длинными пальцами друга. И непременно ногтями поцарапывал костяшки, как он любит делать, считая, что Рики от этого непременно успокаивается. Но Рики рядом с альфой ведь успокоиться никак не мог, потерял эту способность уже давно и лишь, как рыба, хватал губами воздух и совершал глупые попытки оставаться приемлемым другом. Альфа слышал, как Сонхун прикрывает дверь и подходит ближе к нему, чувствовал, как тот с лаской стягивает с его плеч кожаную куртку, накинутую прямо на домашнюю майку, и всё это время глотал густой воздух, наполненный запахом другого альфы. В своём доме Нишимура устанавливал правило — никаких ограничений в ароматах. Он позволял Сонхуну не контролировать ежесекундно свои эмоции, давал Чонвону возможность не купаться в своей парфюмерии, иногда даже пускал рассерженного чем-то Джея, чтобы тот выпустил пар у него на территории, а не давил плотным кашемиром на занимающегося в их комнате омегу. Рики понимал, что ни один из них не виноват ни в своих запахах, ни в эмоциях и чувствах. Но почему же он тогда каждый день отдавал себя по кускам разрывающей его вине? — Пойдем под одеяло, ты весь продрог. Нишимура надрывно усмехнулся. Сонхун, несмотря на все тяжести жизни, всегда оставался таким беззаботным: ну чего ему стоит улечься с лучшим другом под одно одеяло и обернуть его всеми конечностями, чтобы тот согревался? Для Рики это стоило трещин на сердце, урагана в голове и ежедневной тревоги. — Ложись в кровать. Я ещё посижу с проектами и лягу в гостиной. Из-за горечи грейпфрута настроение Сонхуна разгадать по феромонам было едва ли возможно. Это придавало ему некоторой человечности, которой будто бы не хватало многим «правильным» альфам и омегам, его приходилось узнавать, к нему нужно было нырнуть в самую душу и научиться понимать, когда он опечален, когда раздражён, а когда… Влюблённого Сонхуна Рики разглядеть не мог, потому точно бы не сказал, когда тот будет чувствовать подобное к кому-то. Пак разглядывал его, альфа это чувствовал горящей кожей и затруднённым дыханием. Для Сонхуна всегда хотелось выглядеть лучше, чем есть, ухоженнее. Но что могли сейчас выцепить его прекрасные цвета тёмного дерева глаза? Рики выглядел… удовлетворительно? Под глазами давно залегли иссиня-жёлтые следы будто бы вековой усталости, светлые волосы начали отрастать и нуждались в коррекции цвета, от пухлых губ не осталось живого места. Нишимура поднял голову, кинув быстрый взгляд прямо в прищуренные глаза напротив. — Ложись, Хун-а, тебе завтра рано вставать на занятия.       Рики хотел было отвернуться и уйти в другую комнату за ноутбуком, он даже сделал пару шагов на трясущихся ногах, когда его талию внезапно накрыло теплом чужих рук. Всё тело лишь за одну крохотную секунду превратилось в скульптуру нынешнего времени, в гипсовое достояние, которое не шелохнется и следующие сто лет. Нишимура чувствовал, как его обволакивает кислящей на языке горечью, и чертовски хотел просто сдаться, опустить руки и с головой нырнуть в этот запах. Утонул бы. — Пойдём. — Не могу, — тихо, едва различимым шёпотом. — Почему? Сонхун сильнее обхватил талию альфы, прижался всем телом и щекой потирался о крепкую, подтянутую спину. Рики казалось, весь мир превратился в один большой грейпфрут — так сильно пахло в комнате. Вся мебель, все вещи, весь воздух пропитались столь знакомой горечью. Пак полностью отпустил себя. — Что такое, лучик? Лучик. С каждым новым днём альфе становилось всё сложнее называть давно принятое между ними двумя прозвище. Рики титаническими усилиями сдерживался, чтобы не вложить в него всю ту нежность, которая переливалась через края к этому человеку. Но она проскальзывала, вырывалась в словах, движениях, поступках, а Сонхун лишь продолжал тепло улыбаться и называть друга своим «дурачком». — Хочу лечь с тобой. До боли под рёбрами, до перенапряжённых плеч щемило — он ведь тоже хотел. Каждую ночь мечтал о том, как Пак лежит рядом, оборачивается вокруг него своим теплом и мирно сопит, пока сам Рики налюбоваться им не может. — Я не могу, — повторял альфа как собственное проклятье, как приговор, данный ему обществом и его чёртовыми нормами. — Скажи мне хоть одну причину, Рик. И я уйду без тебя. — Меня разрывает изнутри. — Это я заметил, несмышлёныш. Но я бы хотел конкретные причины происходящего. Ты словно… отдалился? В последнее время рядом с тобой очень холодно, — в его голосе скопилось столько печали и невысказанной тревоги, что Рики просто сдержать себя не смог.       Он аккуратно расцепил чужие пальцы на талии и развернулся в объятиях, утыкаясь взглядом в распахнутые в своей наивности глаза. Сонхун смотрел так доверчиво, по-доброму, и Нишимура тоже хотел довериться. Но это значило скинуть ответственность за свои чувства на плечи другого человека, разделить с ним тяжесть всего этого неправильного. Хотел ли Рики возложить подобное на столь важного для себя человека? — Прости… Честно, я бы не хотел, чтобы ты когда-либо в своей жизни чувствовал холод. — Поделись со мной тем, что внутри, — он аккуратно придвинулся, поднял руку и тёплыми пальцами убрал жёсткие пряди альфы, упавшие на брови. Сонхун с такой заботой касался его кожи, заправлял мешающиеся волоски, а Нишимура изнутри натурально выгорал. — Там ты. Альфа нахмурился, его пальцы заметно дрогнули, и Рики обхватил их своими. Холодными до бледности и посиневших венок. — Что это значит? Тебе плохо из-за… меня?       Сонхун попытался сделать шаг назад, покинуть личное пространство друга, но его мгновенно перехватили властными движениями. Рики прижал альфу так заботливо и аккуратно, уткнул его лицом себе в холодную кожу на шее и сам выдохнул куда-то в затылок, едва ощутимо касаясь губами столь желанного. Ноздри сильнее забивало грейпфрутом, но Нишимура уже словно не замечал ничего вокруг себя, отдавался во власть этой горечи, растворялся сам. Пак же кончиком носа тыкался туда, где должна была быть запаховая железа. Та, которой больше никогда не будет. — Мы ни разу не обсуждали это. Каков твой запах? Рики горько хмыкнул. Его собственный запах уже давно выветрился из его тела, а после и из памяти. Но он всё ещё прекрасно помнил все те пытки, через которые ему пришлось пройти из-за прихотей отца. Из-за того, что он неправильный. Сонхуна его мама-бетта любила любым, растила его добрым и понимающим мальчиком, пока из Рики делали цепного пса. Они оба это понимали. Нишимура никогда не вдавался в подробности, не говорил о поступках и словах отца, не делился тем, как проходили операции. Ему вырезали железы во всём теле, начиная с шеи и заканчивая половыми органами. От едких воспоминаний альфа поморщился, тут же ощутив, как Сонхун прижимается ближе, сокращает сантиметры между ними. Он водит носом по месту, где остался небольшой, уже посветлевший шрам, словно принюхивается. Рики знает — там ничего, пустота. — Красное вино, — прошептал он, возвращаясь в давно отложенное в самый угол. — Табак. — Ты сейчас пахнешь табаком, — продолжал он ласкаться самым кончиком о чужую кожу. — Тогда осталось искупаться в бочке с вином.       Сонхун недовольно выдохнул в шею Рики, из-за чего у альфы пробежал табун мурашек по всему телу. Пак поднялся касаниями выше, остановился у самой щеки и невесомо, так незаметно и по-детски чмокнул друга. Нишимура, прикрывший до этого глаза, чтобы впитать все чувства от этого момента, распахнул их и тяжело втянул воздух. — Что ты делаешь? — Мне нравится, когда от тебя пахнет табаком. Не хочу, чтобы ты уничтожал себя этим способом, но такой запах… Он влечёт. Рики в непонимании слегка отодвинул Сонхуна от себя, заглядывая ему в глаза. — Что ты имеешь ввиду? — Тебе плохо от моей горечи в воздухе, я это понимаю. Но отчего-то мне кажется… Я думаю, что мне бы нравилось, если бы в этой комнате пахло тобой. — Стой, что? Мне не плохо от твоего запаха, лучик. С чего ты вообще?.. Пак дёрнул бровями, а Рики в голове воспроизвёл диалог между ними, который произошёл всего несколько минут назад. Сонхун воспринял всё сказанное так, будто Нишимуре было плохо все эти дни именно из-за его аромата. Будто он такой же, как все. Альфа покачал головой и показательно втянул воздух носом, ощущая, как предательские гормоны начинают играть теплом в нижней части живота. — Я люблю твой запах. Сонхун в непонимании нахмурился, слегка наклонил голову в сторону — не ожидал такого ответа. Не осознавал, как кто-то может эту вонь любить. — И тебя тоже люблю, — Рики видел, как в чужих глазах разливается осознание, как альфа хмурится и недоверчиво окидывает взглядом чужое лицо в поисках намёка на шутку. — Пойдём спать, Хун-а.

***

      Чонвон привычно кивнул головой, когда Джей вернулся с занятий и, переодевшись, прошёл на кухню. Он выглядел слишком уж уставшим, из-за чего у Яна появилось безумное желание уложить альфу высыпаться. Это стремление заботиться пугало даже в некотором смысле больше, чем выстраивание гнезда из чужих вещей. Чонвон едва заметно поморщился: они с Джеем ни разу больше не обсуждали произошедшее во время течки омеги, но между ними очевидно что-то изменилось. Ян стал заметно покладистее и всё реже отпускал колкие комментарии, а Джей словно приглядывал за ним, уделял небольшие знаки внимания. Но никто разговор о чем-то большем не заводил: альфа не навязывал, а омега… боялся? Джей с поникшим видом подошёл к чайнику, нажимая на кнопку, и тут же рухнул на противоположную от омеги сторону кухонного дивана. Чонвону даже сердце защемило от того, как альфа едва ли не засыпал на ходу. — Что-то случилось? — не сдержался он, сам пошёл навстречу когда-то ненавистному соседу. — Устал немного. — Может тогда ну… спать? — Надо ещё по проекту доделать и к курсовой прислали сотни правок, некогда спать.       Джей говорил так отстранённо и без особого желания, это в некотором смысле расстраивало. Казалось, из него все человеческие эмоции высосала учёба, и он просто подневольно отвечает на заданные вопросы, ожидая момента, когда снова окунётся в чертежи и записи с головой. Чонвон понимал — ему тоскливо смотреть на такого альфу. Внутри разгоралось стремление закомфортить, отвлечь от рутины и усталости. Ян, не анализируя свои действия, закрыл ноутбук и поднялся с дивана, подошёл к погрузившемуся в свои мысли Джею, потянул его за рукав. Тот от неожиданности вздрогнул, поднял более осознанный взгляд на соседа. — Что? — Спать. — Мне учиться надо. Не могу. Джей, словно в трансе, смотрел на то место, где омега его касался. Казалось, он даже через ткань футболки ощущал чужое тепло и, он мог поклясться, ласку. — Нужно, альфа.       Тот усмехнулся: как правило, он всегда так окликал Чонвона, и тот совсем не заметно перенял эту привычку себе. Джей заинтересованно всё же поднялся и последовал за омегой, ощущая, как он тянет его в сторону комнаты. Оказавшись там, Ян всё же отпустил чужой рукав, подошёл к кровати соседа и откинул одеяло, обернулся снова к недоумевающему Джею. — Так? — Кхм. Ложись. Чонвон заботиться как будто не умел, но очень старался показать, что ему не всё равно. Его омежье нутро рвалось разнеживать приглянувшегося альфу, но он просто не знал как. Джей в свою очередь подошёл ближе и, остановившись на небезопасном расстоянии от Яна, оглядел свою кровать. — Один не хочу. — Чего? — Поспи со мной. Только сегодня, мне так будет спокойнее заснуть, раз уж буду жечь дедлайны так нагло. Джей видел, какая борьба происходит внутри омеги, видел, как тот сам не мог понять, чего хотят его тело и душа. Яну понадобились долгие пять минут, чтобы взвесить все «за» и «против», понять, у кого всё же пойдёт сегодня на поводу: у своих страхов и принципов или у того неизвестного, что продолжало разгораться в самом сердце. Всё же Чонвон кивнул каким-то своим мыслям и мышкой нырнул в чужую кровать, закопался под плотное одеяло, и одни круглые глаза хлопали, следя за дальнейшими движениями альфы. Тот слабо улыбнулся, кровать рядом промялась под чужим весом: Джей лёг на бок, повернувшись к Яну лицом, и разглядывал его торчащую макушку. — Пустишь? Чонвон несмело приподнял край одеяла, и альфа придвинулся ближе, без задней мысли положил ладонь на по-омежьи тонкую талию, тут же ощущая чужие мурашки. Однако руку не убрал: у обоих возникло ощущение, будто она там и должна была находиться. Как минимум всю жизнь.       Омега прикрыл глаза и едва придвинулся ближе, сам сжал между пальцами ткань футболки Джея. Теперь он мог почувствовать на своих щеках горячее дыхание альфы, втянуть лёгкие шлейфы успокаивающего все внутренние сомнения влажного после дождя дерева. Чонвон кожей ощущал, что Джей его разглядывает, рассматривает каждую малейшую деталь лица напротив, но отодвигаться не торопился: ему отчего-то было приятно такое молчаливое внимание. Джей не торопил, не ожидал ответных реакций и действий, всё брал в свои руки и не переходил невидимую черту. Яну такой подход нравился. — Красивый. Шёпот разрезал тишину, и Чонвон, открывший глаза, аккуратно пробормотал в ответ что-то похожее на благодарность. Он себя таким не считал, но другим глазам ведь нельзя запретить видеть именно так. Вот Джей, например, безумно красивый, явно привлекает к себе много внимания противоположного пола и волен выбирать любого приглянувшегося. Ян, сам того не осознавая, от подобных мыслей нахмурился. — О чём ты думаешь, омега? — Неважно. — Мне важно. Расскажи, чего хмуришься. С Джеем хотелось разговаривать, ему хотелось рассказывать всё, что на душе, даже самую незначительную мелочь. — Рики говорил, что за тобой и твоим запахом омеги толпами выстраиваются. — Та-ак? — улыбнулся одними уголками альфа. — Да нет, просто подумал об этом. Вот и всё! — надулся смущённый Чонвон и тут же обратно закрыл глаза, делая вид, что ему очень уж захотелось спать. Он слышал, как Джей посмеивается и как будто бы придвигается ещё ближе, совсем сокращает расстояние между ними. — Я хочу одного. Того, который в эти очереди не выстраивался, а, проходя мимо, послал всех, в том числе и меня. Потом, правда, в своей наглой манере, пока никто не видит, сам мне в сердце залез. Теперь вот лежит рядом и чертовски манит.       Чонвон забавно поморщился носом, но Джей видел, как тот пытается скрыть полную смущения улыбку. Он внезапно надолго замолчал, и Ян уже было подумал, что тот начал засыпать, когда на его губы легли чужие, столь горячие и мягкие. Омега растерялся, пока Джей аккуратно, полными нежности движениями обхватывал его нижнюю губу, слегка оттягивал её и прикусывал, после чего вновь стремился к углублению поцелуя. Чужая рука сильнее сжимала тонкую талию, пальцы до мелкой дрожи по телу поглаживали чувствительную кожу на спине. Чонвон аккуратно ответил, попытавшись перехватить темп альфы и чуть замедлить его, забрать себе хоть немного кислорода и, главное, времени. И Джей, конечно же, отдавал: воздух, время, себя. Целовал чуть медленнее, не спешил углубиться, лишь поддерживал омегу и отвечал на его несмелые движения. Ян же натурально таял, растворялся в чужих руках и запахе и желал подобного ощущения если не каждый час, то хотя бы каждый день. Джей словно жизнь из него выбивал и наполнял всё тело заново неизвестными ранее ощущениями, колющими где-то в районе сердца. Он не знал, что будет дальше, не знал, как они поговорят об этом и к чему придут. Одно знал наверняка: спать им будет тепло.