В этот раз

      Шамутило везёт их домой после съёмок, и в голове приятная пустота. Молчание друга слегка напрягает, но он списывает это на усталость и вполне типичные для него периодические уходы в свои мысли. Они выезжают на магистраль, и Лёша набирает скорость. Новомодные жилые комплексы подсматривают сквозь редкие горящие окошки. Езда по ночной Москве всегда расслабляла и вводила в какой-то транс, которому Лёша с лёгкостью поддаётся и сейчас. Он анализирует произошедшее на разгонах, рассуждая про себя.       Лёша удивился, когда по поведению Вани понял, что тот не помнит ничего про то самое утро. Ильин явно нервничал, вспоминая, но под камерами пытался скрыть свои эмоции. Что же, это объясняет, почему тот никогда не упоминал об этом после, не пытался обсудить. Весь вечер после съёмок Ваня вёл себя ещё более странно, чем обычно. Почти ни с кем не разговаривал. Шамутило же, напротив, был в весьма приподнятом настроении. От рассказа о том незабываемом случае окружающим из него ушла тайна, ушла откровенность и интимность момента. Теперь он, наконец, перестанет быть для Шамутило чем-то особенным, о чём он думает перед сном. Комики и зрители поверили в рассказанную версию, и Лёша поверил в неё сам. Как будто бы после того, как Ваня убежал, у Лёши не билось в бешеном темпе сердце и кровь не прилила к щекам. Словно он и не думал о том, почему он отреагировал именно так, как отреагировал. То есть никак. Сейчас Лёшу это уже не волнует, он уже не задаст себе вопросов «Почему ты ничего не сделал?» и «Чего ты ждал?». И был безмерно счастлив и спокоен от этого. Только вот Ильин напускного спокойствия не разделял. Его приглушённый голос раздаётся для Лёши неожиданно:       — Лёш, ты же не в обиде на меня за тот раз? — тон как обычно спокоен и ровен, и всё же сквозь показную отстранённость Шамутило распознаёт нотки вины.       — Нет, — коротко отвечает он, придавая голосу беззаботность и незаинтересованность.       — Почему ты не рассказал мне о том, что произошло, когда я проснулся? — незамедлительно выстреливает Ильин ещё одним вопросом.       В голове Лёши тут же пробегает сценарий разговора, он словно чувствует, к чему тот может привести их. Он крепче сжимает пальцы на руле. Закрытый, казалось бы, гештальт, оказывается совсем ещё не закрытым. Шамутило, чья флегматичная гармония рассыпается за считанные секунды карточным домиком, с нескрываемым недовольством отвечает:       — Я не знал, что ты забыл. Ильин прикусывает губу, размышляя несколько секунд перед ответом, после чего слегка неуверенно выдаёт:       — Ты же знаешь, что если бы я помнил, то сразу бы извинился? Шамутило сглатывает от волнения. Он медлит с ответом, пытаясь понять, чем вызвана его тревожность.       — Да, знаю. На этом допрос закончен? — Лёша даже позволяет себе лёгкую грубость, лишь бы Ваня понял, что пора с этим заканчивать. Да только вот Ваня не понимает.       — Нет, — невозмутимо отвечает тот, то ли не поняв намёка, то ли делая вид, что не понял.       Лёша бросает на него короткий взгляд. И эмоции его ещё более нечитаемы, чем обычно. Только лёгкое напряжение сквозит во взгляде. Хмуря в недовольстве брови, Лёша махает рукой, как бы говоря: «Давай, задавай», после чего возвращается к дороге.       — Почему ты меня не остановил? — Ваня говорит это быстро, проглатывая окончания, словно прежде чем сказать это предложение, проговорил его у себя в голове несколько раз, и оно превратилось в одно нескладное слово.       Настолько простой и понятный вопрос, на который у Шамутило нет ответа. Тот упрямо смотрит на дорогу, но не видит ничего перед собой. В голове в очередной раз всплывают воспоминания, отчего-то окрашиваясь новыми тонами. Детали, которые Лёша закрыл сам от себя, сейчас под пристальным взглядом пассажира его машины открываются, словно карты в колоде, до этого лежавшие рубашкой вверх. Горячее, даже обжигающее дыхание на своей шее. Крепкие, уверенные руки поверх его плеч. Почему он не остановил Ваню? Испугался? Точно нет. Лёша мог бы выбраться в любой момент, если бы захотел. Извиняющийся и успокаивающий голос, почти шёпот: «Тише, всё хорошо…» Губы близко-близко к коже. Не поцеловал. Но провёл кончиком носа по затылку, от чего у Лёши пробежали мурашки. Может, Шамутило боялся обидеть Ваню, прогнав его? Странный страх, учитывая, у него было полное право отстаивать своё личное пространство. Абсолютно непонятные эмоции от того, что Ваня был полностью без одежды. Неприязнь, стыдливость и… предвкушение? Был ли он сам обижен? Возможно, немного. И всё же это не было причиной. Перегар и стойкое ощущение, что Ильин был под чем-то. Странное чувство, мысль, что всё должно быть не так. Остаётся один вариант. Шамутило со страхом подступается к нему, осознавая, что он был на поверхности всё это время, но был самим Лёшей заперт в клетку, на семь замков и печатей, лишь бы не заставлять сомневаться в себе. В том, что он —       — Лёш, красный.       Водитель словно выходит из забвения, со страхом осознавая своё положение. Он нажимает тормоз в пол, резина буксует и срабатывает АБС. Торможение длится несколько секунд, и машина останавливается буквально в нескольких сантиметрах от стоп-линии. Шамутило тяжело вздыхает, проводит ладонью по носу, смотрит на Ильина растерянно. Ваня всё это время терпеливо ждёт, и Лёша, наконец, отвечает на вопрос:       — Не знаю, это уже не важно. Давай не будем об этом больше говорить, ладно?       — Ладно, — коротко и безэмоционально отвечает Ваня.       Ильин живёт у Шамутило ещё пару дней, прежде чем тот знакомит его со своими московскими друзьями и спихивает белобрысого комика на них, оставаясь, наконец, в своей квартире один. Вскоре Ваня уезжает домой в Санкт-Петербург. И Шамутило остаётся наедине со своими мыслями и сомнениями.

***

      Почти месяц проходит с того разговора, в очередной раз Шамутило в стендап-клубе, но только сегодня там ещё и Ваня. Они общались всё это время, возможно, даже более плотно, чем раньше. Обсуждали идеи, разгоны для шуток, скудную личную жизнь. И когда Ильин, наконец, приезжает в Москву, Лёша не может не встретиться с ним. Выступление уже давно закончилось, Лёша, приехавший не на машине, стремительно напивается, разделяя алкоголь с Ваней и своими друзьями, к которым тот поедет после. Ильин сегодня активен и общителен, весел и красив, словно сошёл со страниц книги со сказками.       И всё Ильин беснуется рядом, и всё ему мало Лёши. Казалось бы, они общались онлайн почти каждый день, но сейчас он ревностно отбирает всё его внимание себе. Чем пьянее они становятся, тем чаще Ваня невзначай трогает Лёшу. Повадился то приобнимать, когда они стоят рядом, то касаться коленкой или мыском кроссовка, когда они сидят за столом. То во время рассказа сожмёт слегка лёшино запястье, задорно смотря прямо в глаза. Вначале это казалось дружескими или случайными жестами, но как вода точит камень, так же плавит своими прикосновениями Ильин. И стали эти прикосновения настолько недвусмысленными, что каждое отдавалось у Лёши жаром, губы пересыхали, и хотелось отпить ещё пива. Делал бы Ильин это, будучи трезвым? Шамутило не знает ответа.       Ильин воспринимается Лёшей на двух уровнях: первый, на котором ему всё понятно и предельно ясно. На котором ему безусловно приятно общество Вани. Приятно разделять с ним одну кружку пива, когда своя уже выпита. Приятно говорить с ним обо всём, о чём хочется, и особенно приятно, когда он понимает с полуслова. Приятно, когда на предложение остаться сегодня у Лёши, Ильин соглашается, не думая ни секунды. И второй, тот неопознанный и пугающий его до дрожи в коленях уровень, где рука Ильина на несколько секунд оказывается то ли случайно, то ли специально на бедре Лёши. Шамутило глубоко и сосредоточенно дышит, лишь бы не выдать свои эмоции. Лишь бы не признаваться никому, что ему это нравится. Ему нравится, когда его лапает парень. Лапает лучезарный Ваня Ильин, прямо во время того, как они разговаривают ни о чем и обо всём одновременно, смеются над шутками друг друга и обсуждают совместные проекты. Это просто до стыдного невозможно, чтобы взрослый парень испытывал такое от своего непутёвого друга, который к тому же ещё и на шесть лет младше.       Он играет с огнём, в очередной раз позволяя Ильину трогать себя. Колено, кисти, плечи, запястья. Через одежду, кожа к коже. Короткие и яркие вспышки, которые срывают Лёше крышу окончательно и бесповоротно. Он провоцирует своим бездействием, подставляется, льнёт, словно специально, под руки Вани, но тем же не отвечает. И самое странное для Шамутило то, что это происходит у всех на виду, и всё же со стороны они — просто два друга, один из которых гипертактилен.       — Пацаны, вы когда домой? Саня щас на машине поедет, может вас докинуть, — обращается к ним один из их компании.       — Поедем? — спрашивает Ваня.       В машине оказывается так, что Лёша едет на переднем пассажирском, в дороге понимая, как же он на самом деле пьян. Он смотрит в открытое окно и произошедшее в клубе кажется ему ненастоящим. Высокие новостройки и панельки пролетают мимо, редкие прохожие, раскидистые деревья. В клубе ничего не было, они просто разговаривали. Шамутило не таял от случайных прикосновений. Всё это было странной фантазией, которая выветрилась с потоками свежего воздуха.       — Лёш, Ванёк к тебе что ли?       Шамутило выходит из своих размышлений, поворачивается назад. Ловит полный надежды взгляд Ильина. Глаза его раскрыты широко, и смотрит он так, что отказать невозможно, хоть и взгляд какой-то затуманенный.       — Да, — и снова возвращается к пейзажам ночной Москвы. Думая о том, что ещё пожалеет о своём ответе. Он почти засыпает, когда они подъезжают к его дому.       Как только они оказываются за порогом, хозяин квартиры едва успевает снять верхнюю одежду и обувь, как Ильин без всякого предупреждения подходит к нему вплотную, прижимая к себе за талию, и впечатывается поцелуем. Шамутило даже не сразу закрывает глаза, а только через несколько секунд. Губы у Вани почему-то безумно горячие, они — раскалённый на солнце металл. Поцелуи его отрывистые, влажные, поверхностные. Ваня всё напирает всем телом, пока Лёша не оказывается прижат к стене. Он отвечает, но вяло-вяло, неохотно. Словно на автопилоте, слегка приоткрывает губы и просто отдаёт инициативу Ильину. Голова кружится, всё как во сне, Лёша на себя будто со стороны смотрит и тело своё ему чуждым кажется. Мышцы его одеревенели, он весь неподвижен, одними только ладонями упирается в Ванину грудь, будто собирается оттолкнуть, но не делает этого, а всё так же продолжает лениво отвечать. Ильин оставляет несколько коротких поцелуев на щеке, опаляя горячим дыханием, после чего внезапно отстраняется. Всего на секунду, чтобы после этого тяжело упасть головой на плечо старшего. Шамутило, всё ещё в жарких объятиях своего гостя, слышит, как тот тяжело вздыхает. И говорит, голосом таким отрывным, неуверенным:       — Лёш, ты если не хочешь, просто скажи, — и продолжает висеть на плече напротив.       Лёша не собирается отвечать. Он просто не сможет, ведь не знает, что ответить. А если бы и собирался что-то сказать, всё равно бы не смог, ведь в горле ком, и дар речи пропал. Остановил бы Лёша то, что происходит между ними, дойди они до какого-то определённого момента? Нет. Он бы позволил Ване делать с ним всё, что тому вздумается: хоть целовать, не так, как сейчас, а глубоко, чувственно, страстно. Он бы ничего не сказал, если бы Ильин продолжил его трогать, где тому захочется, даже когда бы тот залез под одежду и обжёг всего Лёшу своими горячими ладонями, дыханием, губами, телом. Если бы Ваня начал целовать его шею, даже если бы он захотел оставить там засосы, Лёша бы не сказал ни слова, напротив, слегка бы приподнял голову, позволяя Ильину ещё больше, столько, сколько тому удумается. Он бы не воспротивился, даже если бы Ваня опустил свои руки ещё ниже, расстёгивая пояс. Пропади хоть всё пропадом, Лёша бы не сказал ни слова.       Но есть ли в нём силы сказать «Пиздец как хочу, Вань» и позволить себе отвечать на мокрые поцелуи, громко дышать прямо в губы и трогать в ответ сильные плечи, ладную грудь, мягкие волосы, притягивать Ваню к себе до невозможного ближе, обнимая за шею? Нет. Поэтому он продолжает просто молчать и стоять всё так же неподвижно, словно статуя.       Видимо, Ильину для продолжения необходимо не просто молчание, а уверенное «Хочу», ведь после нескольких секунд он выпускает Лёшу, которому тут же становится холодно, из своих объятий, несколько медлительных секунд молчит и отходит со словами:       — Мне уйти? — виновато спрашивает. В глаза тоже не смотрит.       Шамутило облизывает губы, приходит в себя. Смотрит на Ильина как-то растерянно, моргает часто, будто бы только что спали наложенные на него чары.       — Оставайся, только не говори со мной до утра, — как-то бегло, хрипло бросает он и уходит в спальню.       Он закрывает за собой дверь и тут же падает на пол, спиной к двери. Прячет своё лицо в ладонях, осознавая, что только что произошло. Сомнений не остаётся.

***

      Тот случай они не обсуждали, оба делали вид, что ничего не было. По крайней мере, Ваня точно. Лёша же, признавшийся себе в том, что он влюблён в Ильина по уши, не находил себе места. По переписке всё было между ними прекрасно, но стоило им оказаться в одном пространстве, Шамутило сразу же начинал ощущать неловкость, стыд, волнение. Он то слишком долго молчал, то говорил что-то невпопад. Засматривался на Ваню дольше положенного, а когда тот ловил взгляд и смотрел в ответ, Шамутило словно каменел от переизбытка чувств. И в своей неловкости он вёл себя под стать Ильину: такой же несуразный, не то отстранённый, не то вовсе с другой планеты.       Но и решиться на что-либо Лёша не может. Ему страшно. Чувства эти для него неведомы, дики, он их боится до дрожи в голосе и искр в глазах. В один момент ему в голову приходит гениальная идея дождаться инициативы от Вани, да только вот после той ночи тот вряд ли полезет снова.       В конце концов, за пару дней до того, как Ильин уедет домой в Санкт-Петербург, Шамутило приглашает Ваню к себе в гости под предлогом работы с материалом. И проходит всё слишком спокойно: спокойно они обсуждают шутки, спокойно смотрят выпуск разгонов, снятый накануне без их участия. Спокойно и зачарованно смотрит Лёша на Ильина, на его волосы, переливающиеся золотистыми нитями в закатном солнце. И так комфортно рядом с ним, так тепло, как в тот самый день из Лёшиного детства, когда солнце светило и цветы только-только пробивались на зеленеющих лугах. Тепло становится внутри, когда Ваня искренне смеётся с очередной шутки Лёши. Так с ним весело и радостно, что Лёше словно снова шестнадцать, и он смотрит украдкой, как Ваня в очередной раз облизывает свои пухлые губы. Так с ним интересно и интригующе, когда он абсолютно непредсказуемо выдаёт что-то до безумия неуместное, но самому Ильину это таковым не кажется. Да и Шамутило тоже.       Они сидят на диване, в то время как Лёше приходит уведомление на телефон. Он отвлекается, читая текст сообщения. Но вскоре уже просто смотрит в телефон, делая вид, что читает. Ведь чувствует лёгкое прикосновение к свободной ладони. Нежное, почти невесомое поглаживание подушечками пальцев, словно касание летнего ветра, тёплая и слегка влажная тыльная сторона ладони, частично накрывающая его. Тело бросает в жар, но оцепенения нет. Лёша отрывается от экрана и поворачивается в сторону Вани, тут же ловя его взгляд. Меньше секунды они смотрят друг на друга, после чего Ильин одёргивает, как от огня, свою руку и прижимает к груди. С его губ срывается виновато:       — Прости.       Лёша думает считанные мгновения и решает, что из огня полезет только в полымя, и ему требуется ещё пару секунд, чтобы сделать пол-оборота и перекинуть свою ногу через ванины бёдра, чтобы оказаться на нём. Шамутило просто сидит так несколько секунд, осознавая, что он только что исполнил. Привыкает к своему положению. Чувствует он себя, сидя на коленях Вани, каким-то маленьким. Странно, непонятно. Удобно. Ильин, оторопевший от лёшиной дерзости, на него глядит снизу вверх, так, словно лицезреет диво али волшебство какое-то. Молчит в ожидании. Остатков лёшиной смелости хватает только на то, чтобы скомканно вымолвить:       — Поцелуй меня, — голос его — рвущийся по швам бархат. Страх змеится в нём, кровь леденит, но Лёша полон сил, чтобы одолеть его. Шамутило неловко кладёт ладони на широкие плечи. И смотрит прямо в немигающие глаза напротив. Цвет их — раскалённый песок, но притронешься — не обожжёшься. Согреет.       Ванины губы слегка приоткрыты, он опасливо приближается, но останавливается, оставляя между ними несколько сантиметров. Смотрит то прямо в глаза, то на губы лёшины. От давящей тишины и бездействия Шамутило становится нечем дышать, как Ильин выдаёт:       — Нет, ты целуй меня, — ставит смысловое ударение на «Ты».       Лёша в лёгком, но приятном замешательстве, улыбка расцветает на его лице. Как бы странно это ни было, но робеет он уже чуть меньше. Не находит ничего лучше, кроме как спросить:       — Почему я? — коротко и невозмутимо, с нотками веселья, словно он не сидит сейчас на коленях Вани, а между их лицами не жалкие несколько сантиметров. Словно его сердце только что не норовило выпрыгнуть из груди.       — Потому что хочу чтобы, — здесь Ваня делает ощутимую паузу, во время которой он укладывает свои ладони на бёдра Лёши, заставляя того еле ощутимо вздрогнуть, — ты, — и заканчивает на полтона ниже, интонацией, граничащей между вопросительной и просящей. И смотрит прямо на Лёшу. Так, что отказать невозможно.       Шамутило остаётся лишь преодолеть до смешного маленькое расстояние между ними, но страшно так, будто он собирается прыгнуть в бушующее море с десятиметровой скалы. Сердце колотится всё чаще, страх бежит по его венам, но на этот раз он не парализует, напротив, словно толкает к действиям. Лишь бы уже закрыть глаза и прыгнуть в этот омут, будь что будет, и вверить себя этой странной недетской сказке, что пишется между ними. Где кисельные берега и звонкие песни, ясные глаза и искромётные шутки, где они оба, разные до невозможности, но написанные словно одним автором, одной кистью, да лишь красками другими. И Лёша пропадает, становится героем этой сказки, ведь он целует Ваню.       И уста его всё такие же обжигающие, но уже не такие расторопные, как в тот раз. И весь он такой чуткий, нежный, аккуратный до безумия. Словно боится спугнуть. И ведомый, полностью ведомый Лёшей. Сначала Шамутило жмётся ближе, и только потом Ваня крепче сжимает ладони на бёдрах Лёши. Так всё это дико для него, неведомо, что и губы Ванины кажутся мёдом сладким, а кожа его на ощупь, как шелка заморские. И целоваться с Ваней — это как прятаться в уютной кофейне во время питерского проливного дождя. Тонуть в его объятиях — это как прийти домой после долгой прогулки зимой и укутаться в одеяло. Но в то же время наслаждаться его трепетными ласками — волнительно и немного страшно, как выкуривать первую сигарету в десятом классе.       Но это сейчас ему боязно и непривычно, пройдёт время, и уже Лёша будет вгонять Ваню в краску своими приставаниями в самых неподходящий местах, своей чрезмерной отзывчивостью и инициативностью.       Его стеснительность обернётся смелостью и уверенностью, и настанет ванина очередь удивляться.