Ранним утром

Кавех просыпается неожиданно рано и резко. Солнце еще только встает, и неяркие лучи, проникая сквозь витражное окно, рассыпают по комнате изумрудные и золотистые блики. Кавех щурится, лохматит волосы, еще влажные с вечера, тянется к прикроватной тумбочке за кувшином с водой. В горле невыносимо сухо, а в раскалывающейся от боли голове еле-еле ворочаются мысли. Кажется, он вчера перебрал, а потом снова поссорился с аль-Хайтамом в библиотеке… Только теперь они дома, и аль-Хайтам спит рядом, откинув одеяло и вытянувшись на кипенно-белом постельном. Кавех давится водой, не веря своим глазам. Чудеса. Он проснулся раньше идеального аль-Хайтама, который встает ни свет, ни заря, педантично приводит себя в порядок, посвящает время сложному ритуалу заваривания кофе и отправляется в Академию, чтобы придти туда первым. А Кавех просыпается позже, один, возносит молитву всем Архонтам за то, что лежит в чистой постели, а не в палатке в пустыне и не в отсыревшем гамаке в джунглях, а потом еще долго нежится под одеялом. Лениво встает, отправляет в стирку их с аль-Хайтамом грязную одежду, наводит порядок в доме, наконец, варит себе кофе и перехватывает какие-нибудь фрукты и выпечку прежде, чем основательно засесть за чертежи. Но сейчас Кавех смотрит на спящего рядом так изумленно, будто ему явилась сама малая властительница Кусанали. Не удержавшись, протягивает руку и отводит с чужого лица прядку волос. Во сне аль-Хайтам выглядит спокойным и безмятежным, а не холодным и серьезным, каким был вчера. Воспоминания накатывают волной, и Кавех измученно стонет. Он действительно выпил, пока играл в карты с Сайно и Тигнари, потом отправился в библиотеку, чтобы найти аль-Хайтама, а тот начал ревновать и придираться, и едва не довел его до слез. Хочется провалиться сквозь землю от стыда. Обычно он спокойнее реагирует на словесные перепалки, а вчера дал слабину. Да так, что даже неспособный к эмпатии аль-Хайтам перепугался и прекратил свои нападки. Как они вернулись домой, вспомнить не удается. Но, судя по тому, что волосы еще влажные, а одежда свалена кучей на диване у окна, они помылись и сразу завалились спать. Кавех глотает еще воды, а остатки выплескивает на ладонь и растирает по лицу. Потом осторожно, стараясь не потревожить, укладывается к аль-Хайтаму на плечо. С удовольствием вдыхает запах его кожи, прижимается ближе, ничуть не стесняясь своей наготы — вчера они оба слишком устали для того, чтобы надевать одежду. Задумчиво скользит кончиками пальцев по его рельефной груди. Аль-Хайтам мог бы стать величайшим из мудрецов или лучшим генералом Махаматра, но выбрал простую должность секретаря, чтобы иметь больше свободы. Что творится у него в голове? Какие сложнейшие планы продумывает в тайне ото всех этот такой закрытый и такой необыкновенно умный человек? Кавех вздыхает. Ему не понять. То, что он может просыпаться в одной постели с аль-Хайтамом — уже роскошь, больше не доступная никому. Кавех ерзает, устраиваясь поудобнее у него на плече, и аль-Хайтам глубоко вдыхает. Шевелится, просыпаясь, неосознанно гладит его по боку, вызывая волну мурашек. Кавех нежится от этой ласки, прижимается ближе, коротко целует под линией челюсти. Шепчет: — Еще рано. Спи. Но аль-Хайтам спихивает его со своего плеча и садится. Ерошит пальцами густые серебристые волосы, трет ладонями лицо, приходя в себя. Хмуро спрашивает: — А ты чего проснулся? Кавех уже жалеет, что открыл глаза. И еще больше жалеет, что разбудил аль-Хайтама. Нет бы лежал тихонько — а теперь смотреть на мрачное лицо этого зануды и выслушивать упреки. — Не знаю, — обиженно отвечает он и демонстративно укладывается обратно на свою подушку. Выражение лица аль-Хайтама неуловимо меняется. Сонный взгляд становится голодным, и Кавех буквально кожей ощущает, как его разглядывают. А что, ему укутаться в одеяло в такую-то жарищу? В Сумеру скоро лето. — Либо вали в свою Академию, либо не пялься, — Кавех зевает и прикрывает глаза, показывая, что разговор на этом окончен. — Думаешь выгнать меня из моего дома? — хмыкает аль-Хайтам. — Наглости тебе не занимать. Через секунду Кавех ощущает жар и тяжесть чужого тела. Аль-Хайтам наваливается сверху, скользит руками по его бокам и спине, прикусывает кожу на плече и горячо выдыхает в затылок. Вот теперь утро становится куда более интересным. Кавех вытягивается на животе и разводит ноги. Бедром он чувствует возбуждение аль-Хайтама и самодовольно ухмыляется в подушку. Даже если бы все мудрецы Сумеру сейчас стояли за дверью их дома, интеллигентный и сдержанный секретарь Академии вряд ли смог бы остановиться. Кавех чувствует между ягодиц прикосновение смоченных маслом пальцев, ахает и подается навстречу, позволяя проникнуть глубже. Прежде аль-Хайтам редко нежничал с ним, но в последнее время он кажется заметно мягче, и после вчерашней ссоры даже такой черствый и бесчувственный человек, как он, вероятно, хоть что-то да осознал… Впрочем, забота длится недолго. Кавех задыхается и стискивает пальцами подушку, когда аль-Хайтам входит резко и полностью. Он знает, что быстро привыкнет, и боль сменится удовольствием, но все равно злится. Зачем так спешить? Аль-Хайтам грубо и тяжело упирается ладонью ему в плечо, двигается размашисто и резко. Кавех слышит только его хриплое прерывистое дыхание и пошлые шлепки о свои бедра, и это совсем не похоже на то, чего он хотел. — Мне больно! Ты сейчас сломаешь мне что-нибудь! — шипит он и пытается выбраться из-под аль-Хайтама. Тот отпускает, и Кавех резко садится, подбирая ноги и закрываясь. Трет плечо — ощущение, что там остался отпечаток ладони. Да сколько вообще весит этот любитель книжек? Глаза аль-Хайтама непривычно темные, он все еще возбужден и вряд ли поймет хоть что-то, если Кавех попытается ему высказать. — Что не так? — Давай попробуем по-другому, — примирительно просит Кавех. Ложится на спину, вновь разводит колени, позволяя аль-Хайтаму устроиться между своих ног. Тянет его к себе, обнимая за шею. — Я не могу уследить за сменой твоих настроений, — ворчит тот, но подчиняется. — Мягче, пожалуйста. Вот так. Кавех глубоко вдыхает и выгибается, чувствуя, как аль-Хайтам вновь входит в его расслабленное тело. Запрокидывает голову. В кои-то веки аль-Хайтам понимает намек и целует подставленную шею, подолгу прижимаясь губами в такт медленным толчкам. Находит его губы, и Кавех с удовольствием увлекает его в неглубокий поцелуй. Он весь сконцентрирован на жарком удовольствии внизу живота, поэтому поцелуи получаются рассеянными, влажными, с его опаляющим дыханием на губах и стонами между. Постепенно аль-Хайтам входит во вкус, и Кавех уже плавится от ласк и тягучего ощущения внутри. Сжимает его бедра коленями, стонет в голос, царапает короткими ногтями широкие плечи, когда тот входит особенно глубоко. Аль-Хайтам коротко целует его в приоткрытые губы и берет более быстрый темп. В голове становится пусто, и на границе сознания Кавех успевает отметить, что вытерпел бы что угодно ради таких мгновений с ним. Оргазм накрывает резко, Кавех сжимается и зажмуривается, и чувствует, что аль-Хайтам кончает вместе с ним. А потом ложится сверху, уже приятно придавливая к постели весом своего тела. Аль-Хайтам как всегда первым приходит в себя. Аккуратно выпускает его из объятий, садится на разворошенной постели. Но Кавех тоже подрывается, толкает соседа обратно, просит: — Полежи еще. — Зачем? — с подозрением спрашивает тот. — Полежи! — Кавех машет рукой и соскакивает с кровати. — Почитай свои книжки. — Кавех, — аль-Хайтам хмурится, но голос не кажется грозным. После секса он всегда особенно спокойный и сговорчивый. — Только посмей что-нибудь выкинуть, и я продам тебя пустынникам. — Я собираюсь показать тебе, что такое забота! — торжественно заявляет Кавех, тыкая в него пальцем. — Иначе кто еще тебя научит? Аль-Хайтам хмыкает и валится обратно на подушки. Кавех, который обычно привык в это время спать, от чего-то чувствует неожиданный прилив бодрости и мчится в ванную. Наскоро приводит себя в порядок — полежать часик в кадке с мыльной водой он еще успеет, когда аль-Хайтам уйдет — поспешно натягивает рубашку и брюки, босиком идет на кухню. Настроение хорошее, головная боль отпускает, и хочется сделать и для себя, и для соседа что-то приятное, чтобы это утро стало действительно особенным. Поджимает время. Кавех рассчитывает, что успеет лишь сварить кофе и достать пахлаву и засахаренные орехи аджиленах прежде, чем аль-Хайтам начнет ворчать, что опоздает в Академию. Кавех раскладывает сладости по узорчатым расписным тарелкам, которые сам недавно привез из деревни Аару, едва не обжигается, когда выливает кофе из золоченой турки в чашку. Краем уха слышит, что аль-Хайтам уже встал и умывается. Потом ощущает его присутствие и различает шаги. Тот стоит за спиной. Вдруг понимает, отчего аль-Хайтам замер — на его рубашке, которую он пару месяцев назад нашел в палатке у заезжего торговца, глубокий вырез на спине. Но не оборачивается, хотя очень хочется увидеть выражение лица соседа. — Садись за стол, — бросает Кавех, размешивая сахар в своей чашке. — Я принесу завтрак. Аль-Хайтам почти неслышно ступает по ковру, останавливается у него за плечом. По позвоночнику вверх бегут мурашки, только это не возбуждение. Кавех трясет головой, чтобы прогнать странное чувство, и пряди волос, которые он не успел собрать заколками, падают на лицо. — Ты еще не выбросил эту рубашку? — недовольно спрашивает аль-Хайтам. Скользит пальцами между лопаток по его обнаженной спине, а потом кладет ладонь на поясницу. — В ней ты выглядишь как… — … проститутка из Порт-Ормоса, — Кавех со вздохом заканчивает за него фразу. — Ты говоришь это второй раз. — Третий, — спокойно поправляет тот. Заглядывает через плечо, критически осматривая нехитрый завтрак из сладостей, купленных в кафе, глубоко вдыхает аромат крепкого кофе. У Кавеха дрожат руки. Теперь по-настоящему подкатывает дурнота, и серебряная ложечка со звоном падает на мраморную столешницу из разжавшихся пальцев. — Ты в порядке? — хмуро интересуется Аль-Хайтам. Подбирает ложку, возвращает на блюдце, потом решительно разворачивает Кавеха к себе. — Да. Все хорошо, — тот отводит взгляд и спешит закрыть лицо рукой, чтобы сосед не разглядел бледность. Не хватало, чтобы аль-Хайтам счел его нездоровым. Он и так должник и обуза, а больным будет выглядеть еще более жалким. На виски снова давит боль. Хорошее настроение испаряется, как не было, сменяясь слабостью. Вообще, чувствует он себя до того паршиво, что теперь может думать лишь о том, как бы закончить с завтраком и доползти до кровати. Аль-Хайтам грубо отнимает его руки от лица. Трогает лоб тыльной стороной ладони, потом наклоняется и касается губами. — У тебя жар, — констатирует он. — Оставь все и возвращайся в постель. — Я в порядке, — упрямится Кавех и отталкивает его руки. Аль-Хайтам не дает ему отвернуться. Крепко, до боли, хватает за локоть, тянет обратно в спальню. — У меня сегодня встреча с клиентом, — протестующе стонет Кавех. — А завтра я должен ехать в Гандхарву смотреть участок под застройку. — Перенеси встречу и поездку, — холодно требует аль-Хайтам. — Тебе легко говорить! Перед тобой все падают ниц, едва ты заходишь в Академию! О, прекрасный аль-Хайтам, герой, мудрец! Я же должен днями и ночами сидеть над проектами, вносить бесконечные правки, угождать клиентам! Если я не приду, он найдет другого архитектора! Аль-Хайтам тяжело вздыхает. Сопротивляться физически тяжело и бесполезно, как Кавех не пытается. — Во-первых, не найдет, потому что звезда Кшархревара это ты, — размеренно проговаривая слова объясняет аль-Хайтам, пока затаскивает его в комнату. — Во-вторых, если ты умрешь, все сразу подумают, что я виноват, потому что твой грязный язык рассказывает про меня гадости на каждом углу. — Неправда! — из последних сил возмущается Кавех. — Вообще-то, я вчера доказывал Сайно, что ты сражаешься лучше него! Аль-Хайтам толкает его на кровать. Кавех хочет подняться, но голова становится невыносимо тяжелой, а перед глазами плывет. Сложно признать, но аль-Хайтам прав. В таком состоянии он не сможет связать и пары слов перед клиентом. И на похмелье, которое быстро отпустит, это тоже не слишком похоже. Кавех натягивает на себя одеяло и прячется под ним с головой. Душно, но зато так он не видит лица аль-Хайтама. Ему невыносимо обидно, что планы придется поменять. А если клиент откажется от него, подумает, что он безалаберный и просто не пришел на встречу… От этих мыслей хочется выть. — Хочешь, я напишу твоему клиенту, что ты будешь пару дней занят проектом от Академии, — примирительно произносит аль-Хайтам. — Я сам разберусь, — отрезает Кавех. Он и так живет в этом доме, ест и пьет каждый день, одевается, выпивает в таверне только по милости аль-Хайтама. Пользоваться его ресурсами и влиянием еще и ради работы невыносимо стыдно. — Кавех, — вздыхает тот. — Ты предлагаешь, потому что тебе нравится делать меня своим должником. — Да, нравится, — признается аль-Хайтам. — Так что? — Пиши, — обреченно соглашается он. Аль-Хайтам молча уходит. Нет необходимости высовываться из-под одеяла, чтобы представить выражение самодовольства на его красивом лице. Нет и сил. Кавех закрывает глаза и погружается в тяжелую полудрему. Вот почему он был таким взвинченным накануне. Несколько дней в сырых джунглях, стресс, алкоголь, ссора — все возымело закономерный итог. Вскоре он вновь слышит шаги. Бряцание, звон чашек. Чувствует насыщенный кофейный аромат, приторную сладость и кислый пряный запах какого-то отвара. Высовывается из-под одеяла, щурясь на свет. Голова раскалывается. Аль-Хайтам ставит на прикроватную тумбу поднос и садится на кровать рядом. Кавех роняет голову обратно на подушку. Он все еще обижен на обстоятельства, на аль-Хайтама, который, в целом, поступил правильно и даже выручил его, на все на свете. — Выпей, — предлагает сосед, протягивая ему чашку. — Мог бы валить в свою Академию. — Я еще не завтракал, — резонно замечает аль-Хайтам. Кавех приподнимается на локте и, морщась, залпом выпивает то, что намешано в глубокой глиняной чашке. Сам он знает о лекарственных травах и порошках не больше, чем ему рассказывал Тигнари между делом, а потому не хочет даже думать, из чего эта кислятина. Падает обратно на подушку. — Поешь что-нибудь. Кавех что-то отрицательно мямлит. Из-под ресниц наблюдает, как аль-Хайтам неторопливо завтракает. Приятно следить за его размеренными движениями. За тем, как он аккуратно подносит маленькую чашку с густым крепким кофе к губам, как жует, как вытирает пальцы о салфетку от липкой сладости. Аль-Хайтам всегда невозмутимый, всегда на своем месте — Кавеху думается, что с таким же спокойствием, достойным величайшего мудреца, он завтракал бы посреди поля боя в лагере пустынников. Потрясающая невозмутимость. Постепенно просыпается аппетит. Кавех находит в себе силы сесть, и удивляется, когда аль-Хайтам протягивает ему тарелку. Его точно не подменили? Или это затишье перед порцией издевок? То ли от кофе, то ли от лекарственного отвара головная боль немного отпускает. Съесть много не получается, но и этого хватает. — Поцелуй меня, — устало просит он прежде, чем снова лечь. Внутреннее готовится к отказу или насмешке, но аль-Хайтам наклоняется и нежно целует в губы. От него пахнет мылом, кофе и медом. Это именно то, чего Кавех хочет. — Что взять на ужин? — Купи питу и тахчин, — просит Кавех. Ему отчаянно хочется предложить аль-Хайтаму остаться и побыть с ним, но он понимает, что нельзя. Дела Академии не ждут. — Хорошо, — кивает он. — Отдыхай. Аль-Хайтам гладит его по волосам, вкладывая в прикосновение силу дендро, и, хоть они оба не умеют лечить, но обладают одинаковым глазом Бога, это ощущается, как очень интимный жест. Кавех сам не замечает, как расслабляется и засыпает.