коротко и спонтанно о любви, ее пользе и вреде.

      в жизни алисы было много ценных вещей: любимая красная шляпа, которую она не готова была снять перед стволом арбалета, направленного впритык; коллекция камешков разных цветов, собранных со всего тейвата и будто странно шепчущих на ухо ей неизведанные тайны, хранить которые способны только они и, может, величественные архонты; шарнирные статуэтки из дерева, с которыми так нравилось играть её дочке; библиотека; писательство; пышные юбки до пола; изрезанное дерево метл; мёд и грецкие орехи. алиса любила заплетать мягкие, рассыпающиеся в руках волосы альбедо; любила целовать холодный красный нос кли и ласково подергивать упругие концы её ушек. она любила плясать ночь напролёт с подругами и бардами, пить чай с загадочным господином чжунли, чесать холку мико. жизнь алисы можно было поместить на странице дневника, маленькой припиской в уголке страницы, и оставить книгу лежать на век, брошенную, ненужную, избитую и истерзанную водой и ветром, но бессмертное наследие её памяти волшебным образом сохранится внутри разрушающейся оболочки. со всеми ее красками, запятнанными днями календаря, морем эмоций, событий и внимания, каждый её день был безумно мизерным, и её время, проведённое долго-долго на этой планете, можно было описать одним только словом: любовь.       то, что в ее дражайшей подруге нет и доли любви к человеку, алиса заметила и приняла давно, какой бы парадоксальной ей ни казалась эта нелюбовь: та, которая стремилась воссоздать искусственно жизнь, презирала ее настолько, что мечтала избавить от неё весь мир, включая даже себя. рэйндоттир не умела любить. она давно перестала находить воодушевление в деле, которое некогда заставляло ее спрятанную глубоко под грудью, в туманном тепле, душу возгорать ярким взрывом, что красил ее мертвецки бледное лицо звёздным сиянием и едва заметной улыбкой, так любимую ведьмой. алисе объясняли не раз, что любая химическая реакция рано или поздно прекратиться, как только один из реагентов будет в недостатке, но ей, великой из умов тейвата, всё не удавалось понять, чего же не хватало голд: эмоций? памяти? эмпатии? серотонина? совсем скоро её взгляд перестал гореть, когда, запираясь в узкой, привычно тёмной комнате, она ставила до боли в стиснутых зубах однотипные эксперименты на растениях, такое чувство, занимаясь больше селекцией на старости лет, нежели алхимией. алиса, когда попадался счастливый случай проникнуть в её запертый мирок, старалась, конечно, разговорить подругу, вдохновить и приободрить, но, то ли ей не хватало убедительности и ораторского искусства, то ли та всего-навсего не обращала на неё внимания — факторов было много, — рэйндоттир была неприступна в своем равнодушии — страшное дело.       — опять с цветами маешься? — она спрашивала всегда с цветущей на живых, алых губах улыбкой, контрастно всему окружению и даже самой ауре подруги, безответно пытаясь стать маленьким, шатким лучом в бездне мрака и безвременья этого грязного логова гения. на бледной коже тускло-светлые брови нахмурились, чего для алисы было совсем не видно.       — интейваты. — ответила коротко настолько, что одним словом отсекла половину последующих вопросов, что собиралась задать ведьма, и сильнее отвернулась, ныряя лицом к кое-где треснувшим горшкам. за спиной алиса нервно сжала руки, больше от недопонимания и отпечатка обиды на немногословность, чем от чего-либо иного.       — а чем тебе они нравятся? — не хотела сдаваться. хотела проникнуть хоть каплю ближе, коснуться чего-то дальше края её плаща, который она мгновенно одергивала, стоило нарушить ее длинный радиус личного пространства. ей было интересно: то, что ее отталкивало и иногда отпугивало, хоть и не так сильно, как любых других людей из окружения, и то, что притягивало и заманивало ближе. и с каждым разом, когда рэйндоттир уходила, отнекивалась, пряталась и закрывалась, алиса набиралась смелости подойти непозволительно ближе — как и сейчас, продвинулась в эти чёрные, кричащие тревожно остановиться стены дальше, подвинула к ней ближе мерзотно скрипящий стул и стала существовать давяще рядом, наблюдать параноидально много, выводить этим её и бесконечно радовать — себя. рэйндоттир молчала привычно некоторое время, хмурясь над очередным синим лепестком.       — каменеют вне ареала. оживляю.       на этот раз, промолчали недолго обе, однако, на удивление, первой прервала родную тишину рэйндоттир:       — легенду помню, нашу. у юноши неопределённо росли интейваты в органах. помочь не могли, и он не выдержал, сбежал за границу и умер мгновенно. асфиксия, дело ясное. как в него попали только...       алиса поморщилась, однако суть уловить из настолько сухого рассказа смогла.       — я слышала о такой болезни. в его теле росли цветы от неразделенной любви, если я вспоминаю правильно. ха-на-ха-ки, — она произнесла по слогам, чтобы точно не ошибиться. — я много изучала похожих случаев. знаешь, мне кажется, если судить по моему опыту, этот юноша убил себя не из-за физической боли: его терзала, я думаю, безответность, и потому он сбежал, зная, что доктора бессильны, а возлюбленная никогда не будет так близко, как хотелось бы. — она чуть придвинула стул к ней, но та сразу отсела дальше. — и потому он избавился от себя, чтобы избавиться от терзаний, и теперь ему хорошо, и возлюбленную тоже ничего не мучит. страх!       — вон отсюда, — шикнула она, как только алиса закончила рассказ. — чепуху не мели, мешаешь.       алиса растерялась. похлопала удивлённо глазами и даже встала с места, но, придя в себя, заставила себя снисходительно приулыбнуться.       — не веришь мне? я не принуждаю верить. но мне будет лестно твоё согласие: скажи ведь, по моей теории, он правда умер бы не столь от асфиксии, если больше философствовать? я думаю, я его прекрасно понимаю, и, если бы любила так же отчаянно и губительно, я бы тоже предпочла умереть... — она воодушевленно прижала сомкнутые в замок ладони близ груди и заглянула в лицо отвернувшейся так настойчиво, что, даже смотря в спину, могла угадать выражение её лица. — но, умирая, я бы только хотела узнать, как бы моя любовь думала о моей смерти... и как бы вообще думали о моей смерти. вот ты, золото, — она потянулась к её ладони, но тут же была прервана лёгким, почти забавным ударом наотмашь. — я знаю, что ты совсем не угрюмо бессердечная, какой хочешь притвориться, и я уверена, что есть люди, которые тебе дороги, и, может, даже мы тебе дороги, и я тебе важна. я бы хотела, чтобы мои близкие плакали на моем надгробии, и тогда я буду спокойна, потому что моя любовь к миру будет взаимна. рэйндоттир, когда я умру, ты заплачешь?       тишина была привычной и вполне последовательной, и, как бы алиса ни надеялась в глубине души на любой ответ, любое нарушение слишком давящего ее спокойствия, ответа не последовало очень долго, и комнату всё же пришлось покинуть.       она не любила родину. все воспоминания, которые она о ней сохранила, были ей до того мерзкими, что на строгом и неизменном ее лице при одном упоминании каэнри'ах проскакивали морщинки и кривизна ранее прямых линий. шабаш посещали многие дорогие гости, которых ведьми принимали с большим удовольствием в их маленький семейный круг, и рэйндоттир, предпочитая всё еще не показывать свету лицо без повода, реагировала на них с ледяным уважением, кроме тех, чьи глаза, удивительно глубокие и яркие и так похожие на ее, так же отражали остроконечные звезды. когда посетила их обитель воительница исполинского роста, рэйндоттир неприветливо, хищно улыбалась, пуская редко в её сторону ядовитые комментарии и получая мгновенно кару в виде толков в плечо от алисы; когда зашёл к ним юноша с приятными пшеничными волосами, рэйндоттир высунулась на секунду из комнаты в разгар чаепития, бросила в его висок кинжал, а промахнувшись, снова спряталась и хмуро избегала всех весь оставшийся день; когда неповезло прийти суровому мужчине из снежной, его, бедного, рэйндоттир сразу с громким криком и размашистыми ударами палкой пустила в бегство, ещё долго ругаясь острым словцом на «наглеца, посмевшего на неё после всего взглянуть». подругам пришлось только тяжело вздыхать и тщательнее проверять гостей.       — и вот неужели ты совсем никого не любишь, не любила и не надумывала полюбить? — не унималась некогда алиса в те последние разы, когда могла ещё ощущать окрыляющее счастье рядом с золотой леди.       — я люблю дурина и гончих, — честно отвечала рэйндоттир, всё так же погруженная в работу с бело-голубыми лепестками.       — опустим мёртвых и неживых. человека ты могла раньше любить? она замерла, и тогда для алисы замер весь мир: ее блеклые блондинистые волосы, что так нравились алисе, больше не покачивались вместе с головой над цветами, и платье больше не шуршало тихо-тихо, потираясь о край стола, и дыхание обеих остановилось, только сердца — алиса чувствовала и знала, или, может быть, хотела знать — бились в унисон.       — любила. скирк и капитана, но больше не люблю. они глупые, оба, как черти, а всех людей глупее себя я не переношу. а потому, что нет людей, умнее меня, я больше никого не люблю.       — и я глупее? — поинтересовалась приглушенно ведьма. голд выдержала паузу, опуская взгляд под ноги.       — не глупее, — отвечала она медленно и тяжело, — но ты наивная, а умным быть наивным равносильно преступлению. ты слишком добра, а это значит, что не замечаешь, как этот мир тебя отвергает. все друг другу враги, и нечего их жалеть...       — я не жалею, — она возразила перебивая. — я люблю людей. я люблю весь мир, и я так хочу отдать своё сердце ему! если ты никогда не чувствовала подобного, если никогда не желала отдать всю себя, всю свою душу человеку ли, созданию ли, делу или всему, что есть, ты сама глупая, и глупее скирк, потому что она любит вой сраженья, и глупее капитана, потому что он любит долг. и они преданы тому, что любят, и им есть, за что держаться ценой жизни. а ты лишь... неупокоенный созерцатель — без любви.       — да? — она повернулась к ней резко и почти прикрикнула это. её глаза впервые загорелись, и в сияющем, всеобъемлющем перламутре алиса могла увидеть весь спектр скрытых человечеством чувств, которые она не смогла описать словами, и только в груди что-то заныло, и руки вдруг затряслись в оцепенении и завороженности. но скоро голд себя успокоила, и, заметив словно, как заглядывал в ее эго кто-то посторонний, прикрыла свое зеркало завесой. — допускаем. а кого и что мне любить теперь? здесь, где бог ложен, модальность зримого и осязаемого отменима гением, и сам гений покинул мир? где в моей жизни есть хоть что-то безвинное, чистое, сохранное, что достойно любви, о которой ты говоришь — той, которая снизойдет пост фактум, по сути существенного? — рэйндоттир вновь отвернулась, и под с каждым разом всё более болезненно разочарованный взгляд алисы привычно свела брови к переносице. — может быть, я бы хотела сказать «я люблю тебя»... но мне некому.       алиса ходила к врачу. врачам. они залезали глубоко в глотку, толками грубые пальцы к рёбрам, пытаясь ломать кости и выдавить лёгкие, которые по неизвестной причине перестали работать достаточно хорошо. она пила горькие лекарства, но и те не были горче её несчастья, когда она теряла из виду свою главную и с недавнего времени единственную любовь. больно было сплёвывать кровь и твердые обломки лепестков — не больнее, чем наблюдать удаляющиеся быстрые бесследные шаги. раньше дневники алисы доверительно лежали на общем столе, и в сердце не накапливалось ни доли страха, что кто-либо, открыв потрепанные книги, прочтёт, что не должен был, но теперь они были открыты только перед их обладательницей, потрепанные, рваные, избитые и в некоторых местах сожженные, а скромное слово любовь, утаенное и цветущее в углу каждой страницы, теперь перечеркнуло всю её прочую жизнь.       «я так скучаю, так скучаю, так скучаю, я скучаю, я так сильно скучаю, так сильно, я невыносимо скучаю, когда ты уходишь, и не возвращаешься, и не тянешься ко мне, и не можешь меня коснуться, и не хочешь на меня смотреть. корни, проросшие внутри, стискивают моё сердце и прокалывают легкие. я забываю, как без тебя дышать. я не могу без тебя дышать, мне так больно от тех шипов, и колючек, и лоз. интейваты — красивые цветы, я никогда не посмею спорить, но, чтобы подарить тебе их букет, мне придётся умереть, я знаю. я влюблена так убийственно и отчаянно, мне жаль, что я испытываю это, но ещё больше мне жаль, что я тебя тем мучу. я так скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю, я скучаю...»       — мне никто не нужен. — с каждым разом неизменный голос звучал всё грубее и строже, и теперь ей не нужно было отворачиваться и убегать, чтобы заставить от неё уйти. — я не люблю никого, и я не хочу, чтобы меня полюбили. — алиса улыбнулась, вернулась за дверь и почувствовала, как же сильно её тошнит, когда на этот раз целиковый, болезненно тяжелый голубой лепесток застрял у самого основания языка. но у нее больше не было сил спорить, как и не было сил двигать грудью с унисон тихому, слабому дыханию её любви.       утром в комнату рэйндоттир постучали. та, раздраженная в очередной раз, открыла дверь очень узко, но, заглянув вниз, слегка помягчела от удивления. в красном сарафане, с несуразно большой красной шляпой на голове и горящими счастьем красными глазами, маленькая кли держала в руке слегка покрасневший интейват и последний красный дневник алисы.       — мамочка попросила передать вам и сказать... — кли настроилась на громкий, чёткий лад и постаралась передать детским, ломким голосом нужную интонацию: — «я так тебя люблю».       рэйндоттир помолчала, несмело взяла цветок, рассмотрела внимательно и, поблагодарив кли, тихо закрыла засов.