Кто мы друг другу?

      Люцифер бездумно наблюдает за ярящимся океаном. Память утверждает, что люди называют его Атлантическим. Люцифер не придает значения и ловит ассоциации. Почти наяву видит, как они любовались первозданным океаном с Михаилом, когда сбегали на землю. Как летали над волнами и умышленно касались крыльями их пенных верхушек. Особенно сильный порыв ветра возвращает в реальность. Люцифер провожает взглядом мощную волну, которая разбивается об утес и выбрасывает вверх безупречно белую обильную россыпь пены. В отдельных каплях воды легко рассмотреть отражение яркого солнца. Ветер напоминает о свободе: горчащей, заново обретенной и потому вдвойне ценной.       Выброс новой волны взмывает так высоко, словно хочет достать до вершины утеса. Люцифер морщится, когда ловит слишком сентиментальную мысль, что разгулявшаяся стихия хочет достать его. Дыхание не потребность, но очередное доказательство, что он абсолютно свободен. Люцифер дышит, глубоко и размеренно. Воздух соленый, с легкой горчинкой. Свободе вкус подходит идеально. Знание, что где-то все еще существуют ненавистные обезьяны, созданные и возвеличенные отцом, растворяется в безупречной синеве воды, яркой лазури неба и белизне пены и редких облаков. На утесе почти хочется провести вечность.       Появление Михаила Люцифер чувствует безошибочно. Лениво размышляет, обернуться ли. Останавливается на решении подождать действий от Михаила. Чуть глубже вдыхает обжигающе свежий воздух. Невольно следит взглядом за смелой чайкой, которая проносится мимо, уверенно преодолевая сопротивление ветра. Почти срывается в полет, отчаянно желая почувствовать себя настолько же могущественным и свободным. Клетка осталась в прошлом еще долгие месяцы назад. Но привыкнуть к свободе не получается до сих пор. Он все равно старается. Яростно цепляется за каждое доказательство, за каждое мгновение, не отравленное любыми ограничениями.       — Люцифер, — голос Михаила раздается за спиной, совсем близко. Люцифер отмечает, что он вновь доверяет настолько, чтобы больше не ждать удара в спину. Признает, что простить Михаила оказалось легче, чем принять вновь обретенную свободу. Слабо кривится. Натягивает подходящую улыбку, прежде чем обернуться. Окидывает взглядом серьезного Михаила. Слегка фыркает, заметив, что тот в обычных потертых джинсах и футболке. Гонит мысль, насколько цвет футболки подчеркивает зелень глаз сосуда, который Михаил носит постоянно. — Я не хотел тебе помешать, — осторожно, незнакомо неуверенно продолжает говорить Михаил.       Люцифер оглядывается, ищет, что бы обратить в парящие молекулы. Слышать подобный тон от Михаила невыносимо. Он что-то ломает. Глубоко. Неправильно. Люцифер вспоминает несколько разговоров Михаила с ангелами, свидетелями которых он вынужденно стал. Злость нарастает. Накатывает волнами такими же сильными, как те, что бьются внизу об утес. С ангелами Михаил прежний: уверенный, излучающий холодную власть, окутанный аурой мощи. И только с ним неправильно другой. Умышленно примеряющий образ, который ему никак не идет и делает его кем-то другим. Сущность скручивает тоска. По прошлому, которое не вернуть. По Михаилу, который всегда был опорой. По моментам, которые отчаянно хочется повторить вновь.       — Тогда зачем явился? — вопрос уверенный, улыбка ехидная, тон вызывающий. И во всем этом ни грана правды. — Заскучал?       — Я беспокоился, — ответ Михаила словно заготовлен заранее. Руки сжимаются в кулаки. Люцифер ищет в памяти хоть один разговор между ними после его освобождения из клетки, который не проходил бы по сценарию отвратительной пьесы. Не находит. — Люцифер, я понимаю, что не могу дать тебе всего, — в голосе Михаила нежданно прорывается отчаяние, и это что-то новое. Люцифер замирает. — В моей власти многое. Но заставить Сэма Винчестера дать тебе согласие я не могу.       — Чего? — Люцифер моргает. Думает, что удивление стоило бы спрятать, но уже поздно. Да и делать это не хочется. Рядом с Михаилом вообще не хочется играть и притворяться. Это пугает. И манит сильнее, чем манило в далеком прошлом. — Малыш Сэмми? С чего ты о нем вспомнил?       — Я думал… — Михаил теряется, сводит брови. — Ты избегаешь меня. Но я уверен, что дело не в обиде. Я полагал, что ты можешь… не чувствовать себя достаточно в безопасности. Этот сосуд, Ник, верно? Он подходит тебе не слишком хорошо, — Михаил вскидывает руку, тянет ее явно к одной из язв, но не трогает ее.       — И ты решил, что я тебя боюсь? — брови летят вверх, а возросшее удивление глушит злость. Ехидный тон подчеркивает абсурдность заявления. Михаил делает странный жест, который напоминает попытку пожать плечами, перебитую в процессе сомнением. — Какая самоуверенность, — ухмылка скрывает растерянность.       — Значит, дело не в этом? — уточняет Михаил. Весь его вид говорит, что полученному ответу он не верит. Люцифер незаметно сглатывает, когда Михаил вдруг делает шаг к нему. Мысленно потешается над собой, зацепившись за мысль, сколько жестов обезьянок он успел освоить и сделать своими. — Тогда в чем, Люцифер? Я… Ты волен злиться на меня. Но я уверен, что твое прощение было искренним. Так почему теперь ты делаешь все, чтобы быть рядом со мной как можно реже? Я тебе неприятен?       Вопросы Михаила — особая, изощренная форма наивности. Люцифер смотрит секунду в человеческие глаза, привычно видит больше, а затем смеется. С нервом, слишком громко, откидывая голову назад. Ловит губами ветер, цепляет слухом рокот волн, и смеется еще сильнее. Иронию ситуации переоценить невозможно. Недоумение Михаила растет, наполняет пространство. Ощущается как свое собственное. Как и любое настроение, когда они так близко, если позволить себе его ощущать. Глаза чешутся. Люцифер трясет головой. Скатиться в слезы — обезьянки сочли бы это постыдным. Ему на такие мелочи плевать. Но Михаил выглядит почти напуганным. Это отрезвляет. Смех окончательно смолкает.       Люцифер размышляет лишь миг. Дать единственный честный ответ сейчас — это сломать все, что не успело стать целым до конца. Увильнуть — предать себя. Решение рождается мгновенно. Обходит опасения и здравый смысл. Люцифер шагает к Михаилу, но ощущает шаг так, словно к краю утеса без крыльев за спиной. Поднимает руку. Пальцы противно мелко дрожат. Во взгляде Михаила появляется вопрос. Люцифер почти хочет отступить. И именно поэтому делает последний шаг вперед. Тела соприкасаются, невольно вжимаются друг в друга. Дрожь не мешает пальцам уверенно сжать короткие волосы на затылке Михаила. Рука давит, притягивая ближе. Люцифер целует и гонит ощущение, что он все-таки шагнул с утеса без крыльев.       Губы ласкают губы Михаила, чуть прижимают их, гладят. Михаил приоткрывает рот. Может, от неожиданности. Или для того, чтобы обрушить на него лекцию о недопустимости происходящего. Люцифер отчетливо понимает, что ему плевать. Ловит момент, легко скользит языком в рот Михаила, изучает. Отсутствие ответа не останавливает. На секунды или на минуты Михаил его. Дальше, чем хотелось бы. Ближе, чем могло бы. Желания рвутся на свободу. Люцифер медленно понимает, почему она не хотела приживаться. Михаил не отталкивает. Издает какой-то неразборчивый звук в поцелуй. Страсть оглушает. Люцифер впивается пальцами в спину Михаила. До боли. Собственнически. Целует жарче, настойчивее, глубже. И вдруг понимает, что Михаил ему отвечает. Страх обрушивается волной. Отстраниться сродни подвигу, но опасение подстегивает.       — Что, даже великий праведник не в силах устоять перед дьяволом-искусителем, а, Миши? — обращение с ударением на последний слог, умышленно протянутое, которое тысячелетиями звучало только в мыслях, режет слух и ломает насмешливый тон. Михаил слабо вздрагивает. — Спорим, что такого ответа в твоих невинных размышлениях не числилось? — пробует еще раз Люцифер, и на этот раз насмешка удается лучше.       — Не числилось, — говорит Михаил после небольшой заминки. Смотрит странно. Люцифер знает, что может почувствовать его эмоции, но не делает этого. Страха и без этого позорно много. Из памяти уже ничего не вычеркнуть. Пальцы дрожат сильнее прежнего. Люцифер дергается, когда Михаил подается к нему. — Не потому, что они невинные, Люци, — объяснение как и всегда дано обстоятельным тоном, но выдыхает его Михаил прямо ему в губы. Люцифер теряет ощущение реальности на миг и застывает, когда ласковое обращение родом из прошлого заставляет почти трепетать. — А потому, что я не допускал мысли, что ты можешь хотеть того же, что и я.       — Что? — вопрос глупый, почти детский, и становится риторическим, когда Михаил целует.       От остро необходимого ощущения Михаила правильным взрывается вся сущность. Неуверенность и осторожность исчезают из действий Михаила без следа. И от этого хочется радостно кричать. Поцелуй властный и мягкий, страстный и нежный, желанный и пугающий, острый и исцеляющий. Тело, которое после многочисленных экспериментов стало своим достаточно, чтобы чувствовать и сродни обезьянкам тоже, реагирует вспышкой возбуждения. Назвать действия Михаила невинными можно в последнюю очередь. Он чувственно зажимает зубами то верхнюю, то нижнюю губу. Увлекает своим языком в манящий танец без права отказаться от приглашения. Без капли робости стаскивает с него куртку. Скользит руками под футболку. Настойчиво гладит спину, распаляя каждым касанием. Проникает пальцами под ремень брюк. Слегка массирует копчик.       — Люци? — голос Михаила слегка хрипит, звучит ниже, и от этого по коже расходятся мурашки. Люцифер мотает головой, не в силах даже внятно пояснить, что отшатнулся, чтобы не утонуть в возбуждении. Пульс грохочет в ушах. Михаил словно понимает все без лишних слов. Чуть улыбается. Тепло. Люцифер пытается сглотнуть, но не может. Улыбка та самая, что всегда принадлежала только ему. Надежда бьется внутри и рвется на волю. Обещает воспарить как та самая чайка и вознести его вместе с собой. Любовь, которую нисколько не пригасило время, горит и согревает, увидев новый способ воплощения. Михаил зовет тихо, но настойчиво: — Иди сюда.       Люцифер колеблется лишь миг. А затем делает шаг к Михаилу. Объятие сокрушительное. Крепкое. Надежное. Родное. Необходимое. Михаил не спрашивает разрешения, не предупреждает. Но через миг они стоят в небесном саду. Люцифер дергается, когда узнает место. Когда-то именно здесь он прятал Рэмзи. Мысль о том, что прятал успешно, объясняет выбор Михаила. Жар опаляет тело и сущность. Михаил явно не собирается медлить. Снимает с него футболку. Осыпает поцелуями шею и плечи. Вновь возвращается к губам. Терзает их безжалостно. Покусывает, посасывает, дразнит. Гладит поясницу и низ живота. Дергает, но не расстегивает ремень. Сводит с ума каждым действием, и явно это понимает.       — И где же самый правильный пернатый из всей братии научился таким штучкам? — голос сбивается. Люцифер не обращает на это внимания, выгибается в спине и прижимается к Михаилу сильнее. Тот чуть усмехается, оставляет вопрос без ответа и прикусывает его ключицу. Втягивает кожу губами. Ласкает языком. — Миши, — имя срывается с губ протяжным, развратным стоном.       Люцифер знает, что Михаил единственный, кому он позволит все, что угодно. И он позволяет. Они падают в высокую траву, которая кажется мягкой периной. Люцифер замечает, что и футболка Михаила успела куда-то подеваться. Едва не смеется, когда поплывший взгляд скользит по кустам, окружающим их со всех сторон. Кусты увенчаны крупными разноцветными цветами. Живое воплощение идеала красоты. Воздух наполняет тонкий аромат, который умиротворяет и будоражит одновременно. Люцифер отстраненно думает, что это, наверное, романтично. Но кроме Михаила, нависающего сверху, и его настойчивых ласк значения не имеет ничто. Люцифер приподнимает голову. Ищет поцелуя. Мгновенно его получает.       Хорошо до одури. Ощущение, что он впервые за долгое время по-настоящему живет, не отпускает. Толкает ближе. И еще ближе. Кожа к коже. Глаза в глаза. Михаил неожиданно сгибает руку в локте. Разводит пальцы так, словно хочет впечатать ладонь ему в грудь. Взглядом просит разрешения. Люцифер сглатывает. Он может задать миллион бессмысленных и глупых вопросов. Но он знает, о чем просит Михаил. Страх и предвкушение мешаются и жгут изнутри. Безупречная память знает, когда он последний раз позволял себе подпустить Михаила так близко. Смешать силу. Прорасти друг в друга намного важнее и глубже, чем возможно для обезьянок.       Пальцы продолжают подрагивать. Люцифер поднимает свою ладонь. Смотрит Михаилу в глаза. В них — любовь, надежда и практически мольба. Люцифер прижимает свою ладонь к ладони Михаила. Ловит взглядом слабое сияние, которое тут же окутывает обе. Задыхается от уже чужой, но все еще родной силы, которая ластится к его сущности. Сам переплетает их пальцы. Образовавшийся замок кажется нерушимым. Связь. Доверие. Любовь. Язвы растворяются на теле, не оставляют даже следа. Мир становится ярче. Желания — острее. Глаза Михаила темнеют. Воздух между ними наполняется едва различимыми искрами. Дыхания не хватает. Михаил припадает к его губам как измученный путник мог бы к источнику воды. Стон общий.       Мимолетная мысль направляет силу. Та послушно готовит тело к слиянию, когда терпеть становится совсем невмоготу. Михаила нужно больше, больше, больше. Ближе. Здесь и сейчас. Навеки. Нетерпение разгорается. Словно заражает и Михаила. Тот испаряет остатки их одежды. Целует лихорадочно. Кусает шею и плечи. Ласкает языком живот. Неохотно разъединяет ладони. Просовывает руки ему под спину. Сжимает кожу на ней до боли. Люцифер возвращает большую часть ласк. Умышленно делает их чуть грубее. Михаила это явно заводит. Определить, чего в их действиях больше: ангельского или человеческого, решительно невозможно. Но значения это не имеет. Только горячие губы, требовательные руки и дрожащие тела.       Люцифер почти подлетает над землей, когда Михаил жадно вбирает его член в рот. Резко и глубоко. Тело прошибает током. Сущность взрывается от близости, доверия, страсти. За фишку с сосудами отца сейчас почти хочется поблагодарить. Слишком много неизведанных ощущений открывается благодаря нахождению в человеческих телах. Михаил действует так умело и решительно, что внутри почти загорается ревность. Но быстро теряется в потрясающих ощущениях. Люцифер пытается анализировать различия реакций, когда язык гладит головку или член в целом сдавливает жаркая теснота, но сдается. Чистое блаженство не хочется ни пятнать, ни осмысливать. Удовольствие скручивает внутренности все сильнее.       Разочарованный стон срывается с губ, когда Михаил вдруг выпускает его член изо рта. От обиды на глазах почти выступают злые слезы. Мысль, что Михаил специально лишил его до безумия желанной разрядки, неприятно колет. Но исчезает, когда тот подтягивается на руках и вновь нависает сверху. В глазах Михаила бушует буря. Люцифер добровольно в ней тонет. Вспоминает, на какую страсть, чего бы она ни касалась, способен Михаил, когда не сдерживает себя. Как он умеет полностью отдаваться делу или моменту. Как необъяснимо может заставить желать его власти над собой. Люцифер целует первым. Нежность плавит нервы. Заставляет благодать бурлить и тянуться к себе подобной. Страсть испепеляет.       — Люци, — Михаил отстраняется. Смотрит в глаза. Явно держится из последних сил. — Только если ты действительно этого хочешь.       — Миши, ты совсем дурак? — Люцифер закатывает глаза, даже корчит гримасу и обвивает бедра Михаила ногами.       Тот чуть усмехается. Глубоко целует и входит в него сразу на всю длину члена. Люцифер рассеянно думает, что в такой ситуации то, что они совсем не обезьянки, определенно преимущество, и замирает от новых ощущений. Михаил в нем, так близко и жарко, ощущается как самая правильная в мире вещь. Люцифер стонет, когда Михаил осторожно, словно на пробу, делает пару движений. Физические реакции и эмоции смешиваются, сливаются в одно сплошное наслаждение. Михаил перемену явно замечает. Целует в шею и начинает двигаться уверенно. Наращивает темп. Кусает его плечи. Каждым толчком задевает простату и проникает, кажется, еще глубже. Ведет их к тому, чтобы стать одним целым и взлететь в бесконечность вместе.       В груди щемит. Михаил его воздух, его мир, его маяк. Так было. Так стало. Знание не облекается в слова, но звенит в мыслях. Греет. Наполняет. Люцифер прогибается, рвется стать ближе. Кожа к коже. Иначе никак. Михаил прижимает его к себе до боли на миг. Отпускает. Находит рукой его член. Люцифер вскрикивает от первого же прикосновения. Растворяется в ощущениях. Сознание туманится от желанной и обретенной близости. Оно заполнено Михаилом, сосредоточено на нем, стремится с неистовой силой только к нему. Толчки становятся сильнее, грубее, яростнее. Им не насытится друг другом вечность. Но ощущение принадлежности и единения заставляет биться в руках Михаила и льнуть к нему сильнее. Сущность неистовствует. Тело колотит крупная дрожь.       — Люци, — Михаил срывается на хрип, толкается в него сильнее и яростно надрачивает его член.       Оргазм разделенный и будто бы раскалывает вселенную. Сила сливается, расходится от сплетенных тел еле-еле видимым обычным зрением туманом. Искрит. Наполняет пространство. Меняет его. Люцифер хмыкает, замечая, что цветы распускаются сильнее, добавляют себе красоты. Даже трава прибавляет зелени и густоты. Михаил роняет голову ему на плечо. Расслабляет руки. Тяжело опускается сверху. Придавливает к земле. Словно хочет показать, что не отпустит. Люцифер оплетает его руками и ногами. Прижимается щекой к виску Михаила. Дьяволу нежности, конечно, не положены. Но на это так наплевать. Свобода наконец поддалась и распирает изнутри. Счастье слепит как яркий свет солнца.       — Как честный праведник, ты теперь просто обязан со мной и в горе, и в радости, Миши, — поддевает Люцифер, когда дыхание окончательно выравнивается, а буйство ощущений сменяется томной негой, почти эйфорией.       — Люци. Мой Люци, — Михаил тихо смеется, приподнимается, опирается на локоть и гладит его по щеке. В его взгляде столько счастья, что его хватит, чтобы облагородить и исцелить всех несчастных и убогих обезьянок, если захотеть. Люцифер оставляет мысль при себе и жадно впитывает все. Купается в чистом обожании и желает больше, больше, больше. Уверяется, что не насытится Михаилом даже после пары вечностей вместе. Никогда. — Я больше не хочу проживать даже миг, если в нем не будет тебя, — признание сильнее любой клятвы. Люцифер застывает. Отмирает уже через миг. Жадно целует. И крайне неохотно отпускает, когда Михаил подается назад. — Не хочешь полетать? — улыбка не только на губах Михаила, но и в его голосе. — Вместе. Как раньше.       Люцифер дергает головой. Надеется, что это сойдет за согласный кивок. Поверить, что они могут все вернуть, страшно. Но хочется отчаянно. Люцифер знает, что совсем как раньше не будет. Им не стереть годы ссоры. Не вычеркнуть случившийся секс, который окончательно расставил все на свои места. Они любили друг друга всегда. Больше, чем кого-либо. Так, как обезьянкам не мечталось и не снилось. Сначала по велению отца, а после — вопреки. Но сейчас признали то, что эта любовь никогда не была платонической. Абсолютная, яркая, бесконечная. Она возрождалась в возможности стать еще ближе. Люцифер сглатывает, когда ловит взгляд Михаила. В нем обещание. И этого хватает, чтобы верить.       — Показушник, — хмыкает Люцифер, когда безупречно чистая, слабо пахнущая свежестью одежда появляется на их телах, а все следы недавнего соития исчезают. Михаил приподнимает брови. Улыбается. Люцифер нетерпеливо притопывает ногой. Чуть хмурится. Жест почти детский. Но с Михаилом можно. Уверенность, что с Михаилом можно что угодно, возвращается пугающе быстро. И исцеляет. — Мы так и будем тут торчать?       Михаил не отвечает. Подходит ближе. Бережно берет за руку. Вновь сплетает их пальцы. Жест — воплощение нежности. Колкость застревает в горле. Люцифер упускает момент перемещения. Все существо рвется к Михаилу. Желает слиться с ним. Найти подтверждения, что порознь не случится больше никогда. Тот словно понимает порыв. Сжимает пальцы еще крепче. Так, что у обезьянки остались бы синяки. Обнимает свободной рукой. Оставляет поцелуй на щеке. И увлекает в полет над океанской гладью их обоих. Люцифер расслабляется. Восторг накрывает стихийно. Стремительно растет. Михаил всегда учитывает мелочи, и для обезьянок они явно невидимы. Невидимы и свободны.       Счастье крепнет. Люцифер возвращает себе частичную свободу действий. Поддается порыву и тянет Михаила вниз. Ближе к взмывающим волнам. Ловит пену пальцами. Сдается наполняющей изнутри легкости. Где-то там, далеко, ждет мир со своими проблемами, список которых возглавляют план отца и неугомонные Винчестеры. Но сейчас на это наплевать. Ветер бьет в лицо, дразнит, пьянит свободой. Океан кажется продолжением их самих. Здесь и сейчас мир принадлежит только им с Михаилом. И каждый из них — мир для другого. Люцифер ищет взгляд Михаила, когда в голове появляется мысль, что для того это может быть иначе. Мысль не нравится. Люцифер выдыхает, когда находит в глазах Михаила тепло.       — Я люблю тебя, малыш. Всегда любил. Всегда буду любить. И больше никогда не отпущу, — негромко произносит Михаил. В словах нет пафоса. Они пропитаны искренностью. Воплощают надежду. И Люцифер верит. Навеки. — Мой Люци, — голос Михаила падает почти до шепота, а его руки обнимают, дарят защиту и умиротворение. Люцифер быстро сдается, обнимает в ответ и слабо кивает, выказывая согласие, когда Михаил еще тише повторяет, прежде чем приникнуть к его губам поцелуем: — Мой.