желчь на асфальте

первое, что ощущает Ки Хун — горящие запястья и жёсткость верёвки на них. в голове лениво шевелится мысль, что солдаты пожалели наручников для него, и где-то за гранью сознания это кажется даже смешным, а потом он окончательно приходит в себя запястья за спиной и правда горят стёртой кожей, ещё он ощущает боль в животе от ударов, сбитые колени и локти, а в голове — мерзкий гул. ему очень хочется пить и почему-то плакать темнота комнаты сначала кажется абсолютной, ещё не привыкшее к ней зрение ощущается повязкой на глазах, но золотые акценты быстро становятся заметными: обивка дивана, светильники, ножки кресел и отделка стен — Ки Хун вертит головой и изворачивается телом, чтобы быстрее понять, где он находится. наверное, со стороны он похож на червяка, но эта мысль уже не кажется такой смешной — вы сейчас похожи на червя, вы знаете это? — и Ки Хун замирает искажённый, механический голос размеренного ритма звучит как назло оттуда, куда он не смотрит — со стороны его ног. он медленно поднимает голову над полом — едва различимый силуэт на фоне темноты кажется слишком зловещим по сравнению с обычной формой солдат, но, наверное, всё таким кажется, когда ты связан. он узнаёт маску. он вспоминает смерть Чжун Бэ  Ки Хун действует раньше, чем успевает подумать, и переносит вес тела на руки, выкидывая вперёд ноги — но ударяет лишь воздух. силуэт даже не двигается — глупо с вашей стороны тратить силы на это, — голос становится чуть громче и ближе, — вы же не знаете, надо ли вам будет снова бороться за жизнь в ближайшее время Ки Хун не знал, что ему придётся это делать в принципе, а ещё, что за жизнь не только свою — или бежать, — интонация становится серьёзнее, когда на этих словах силуэт обходит его и становится рядом с лицом Ки Хуна. начищенные носки ботинок в паре сантиметров от его глаз и ему отчаянно хочется вонзить в них нож, а потом поговорить на равных, но он не может даже пошевелится без боли. в голове непривычно пусто — Ки Хун не может придумать в ответ ни остроту, ни вопрос, прояснивший бы хоть его положение, хоть смысл всех этих игр он закрывает глаза — и в следующую секунду распахивает их, когда запах кожи и её жёсткость ощущается на его щеке. ему давят носком ботинка на щёку, чуть наклоняя его голову в сторону, и Ки Хун боится открыть рот, чтобы случайно не задеть языком подошву — вы невежливы, Ки Хун, я пришёл познакомиться с вами, а вы даже не хотите меня видеть, — носок ботинка скользит по скуле вниз, оставляя саднящее ощущение раздражённой кожи Ки Хун чувствует себя униженным и то, как его губы дрожат — зачем? — он ощущает на глазах влагу, он чувствует, как ему снова невыносимо хочется плакать и то, как дрожит грудная клетка. ему хочется домой или хотя бы в комнату отдыха — наверное, хотел узнать вас ближе, — голос замедляется, становится задумчивее и это не скрыть исказителю в маске. силуэт опускается рядом на колени, совершенно не беспокоясь о разнице их ролей, — хотя куда уж ближе, Ки Хун в том, как произносят его имя точно есть что-то знакомое, едва уловимое, но всё равно отчётливое. Ки Хун переводит взгляд на потолок и вспоминает зелёную форму — гул в голове нарастает, когда он пытается вспомнить и что-то понять. что-то очень важное. в нос ударяет запах сладкого, зелёного чая и коньяка, но он не уверен, что из этого воспоминание, а что реальность  — кто вы? — Распорядитель, — чужие руки в перчатках неприятно скрипят, — но вы же и так это понимаете понимает. он понимает слишком многое: и то, что в этот раз его вряд ли ждёт финальная игра, где призом будут если не деньги, то хотя бы его жизнь, и то, что такая игра вряд ли ждёт и других — потому что они мертвы за грудью, за рёбрами у самого сердца спазмом загорается боль — Ки Хун шумно вдыхает и отворачивает голову. его глаза блестят: он снова вспоминает горячую кровь на себе и эхо выстрела, и как срывал горло в крике, не ощущая ничего, кроме ужаса. он помнит голос Распорядителя и самый страшный вопрос из всех  а потом отвратительный, острый скрип кожи касается его уха. сама кожа шершавая, едва ли мягкая — Распорядитель ведёт рукой вниз до плеч, проходясь по свежим синякам и кровоподтёкам на лице. Ки Хун снова чувствует, как начинает дрожать — ему наконец-то становится страшно Ки Хуну всё это точно не нравится: ни собственный плен, ни темнота этой чёрной, отвратительно вычурной комнаты, ни анонимность Распорядителя. ни то, как его кофту расстёгивают и раскрытая ладонь ложится на его живот. Ки Хун в смутном ужасе втягивает его, чтобы уйти от прикосновения, но давление становится только сильнее и скользит вниз — мне так хотелось прикоснуться к вам, ощутить вас, — скрип кожи и серость маски, скрип кожи и механический голос, когда его бёдра сжимают, гладят, поднимаются движением выше, чтобы пройтись по паху, — вы мне верите? Ки Хун верит, что он в аду, что это всё только кошмар и точно не может быть его жизнью сейчас — любая игра кажется логичнее и правильнее, чем это это отвратительно. его взгляд мечется по чужой маске, соскальзывает на пространство вокруг, и пятна золота в нём кажутся плевками на мокром асфальте, когда в слюне больше желчи, чем всего остального. это отвратительно и он впервые пытается отползти, отталкиваясь ногами его держат. боль на внутренней стороне бедра будто доходит до костей, но на самом деле всего-лишь до мышц, и его впечатывают в пол, оставляя на месте. Ки Хун впервые смотрит загнанно, боясь пошевелиться — я хочу, чтобы вы поняли, Ки Хун, — маска наклоняется к нему, замирает в сантиметрах от его лица и в нос ударяет так много запахов всего самого дорогого, что разумнее кажется задержать дыхание, — что я не хочу сделать вам больно. больше не хочу.  другая рука в волосах Ки Хуна и это правда нежно, его правда гладят по голове и перебирают волосы, насколько позволяет шуршащая кожа. это правда нежно, но сейчас таким ощущается всё, если его не бьют или не пытаются убить, унизить и обвинить в том, что он хочет спасти кого-то, и это скорее смешно. Ки Хун прикрывает глаза, кривя губы дрожащей, едва ли язвительной улыбкой. ему так много хотелось сказать всего день назад, а сейчас он лишь хочет, чтобы его оставили одного — вы мне понравились, — это был бы шёпот или тихий тембр, если бы не динамик, это всё происходит с ним или в сюжетах чёрно-белых манг, которые он читал в прошлой жизни. Ки Хун отворачивается и всё равно слышит учтивый, но такой бессмысленный вопрос, — вы мне позволите? он не прикасался к себе так давно или это было, но он не помнит этого? последние годы были тёмными, страшными, и он точно не хотел ни девушек, ни своего удовольствия, ему кажется, что его тело не хочет этого и сейчас, когда грубость перчатки касается его голой кожи на животе. ласковые движения в волосах текут ниже и очерчивают его губы, оттягивая уголок рта это всё также ощущается лишь отвратительным, но его талию сжимают, поднимаются рукой выше и задевают соски, он связан и ему так больно после всех игр и драк, и нежность в чужих касаниях ощущается смутным покоем. удовольствием? как минимум передышкой ему не сбежать — ни развязать незаметно верёвок, ни выиграть драку, если она возникнет — Ки Хуну больно, страшно и он впервые чувствует себя растерянно. за все эти дни, за эти годы он так устал, что насилие вдруг перестаёт казаться таким страшным в сравнении с остальным. он чувствует себя по-настоящему проигравшим — Ки Хун смотрит на Распорядителя и смиряется быстрее, чем хотел бы этого Распорядитель пахнет кожей. кожей от его перчаток, кожей самых начищенных ботинок и кожей дорогих, дороже всех долгов из его прошлой жизни, диванов. ещё горький и терпкий запах — так пахнет коньяк или виски, и так пахнут люди, пьющие только для удовольствия. Распорядитель гладит его, ласкает, и Ки Хун не может услышать его дыхание, но он уверен, что оно сбитое Ки Хуну кажется, его сейчас всё же вырвет, и на секунду снова становится смешно — такой дорогой ковёр точно лучше не портить, такой дорогой ковёр и такого дорогого человека точно лучше не пачкать и, желательно, никогда больше не видеть а потом Распорядитель снимает перчатки тёплые, мягкие пальцы касаются его, и в этом тоже ощущается ласка, и тёплая кожа теперь человеческая, нежная и сухая, и его снова мутит — теперь ситуация ощущается только хуже. он слабо стонет, но только от отвращения  Распорядитель ведет рукой вниз, шнурки на штанах развязаны, он стягивает их и касается бёдер только бережно, аккуратно, а у Ки Хуна стучит в голове лишь один вопрос, лишь одно слово не даёт до конца осознать весь ужас, абсурд происходящего почему он вглядывается в маску — линии и темнота за серым цветом, и где-то там спрятан динамик, и за ней точно нет балаклавы, потому что он видит волосы — почему? — Ки Хуну бы прикусить язык, придумать другой, более обличающий вопрос, но он не может. чужая рука над его пахом и он со смутной гордостью отмечает, что почти не возбуждён — потому что других таких в этой игре никогда не было, — Распорядитель наклоняется к его уху и от него снова невыносимо несёт кожей, но ещё стерильной чистотой и сладким чаем. Ки Хуну кажется, что когда-то он знал того, кто так пах, и когда-то он хотел быть к нему ближе, и ещё тот тоже глупо пах терпким и дорогим алкоголем, — и потому что вы, Ки Хун, удивительный Ки Хун бы поспорил, Ки Хун бы высказал всё, что думает о своей судьбе героя, об отсутствии выбора и горячей крови на своих же руках, и он открывает рот, готовый ответить, но вместо этого задыхается вдохом — возбуждение простреливает точечно, пульсируя в чужую руку, едва Распорядитель сжимает его плоть ему действительно хотят сделать приятно — это ощущается в бережных движениях, таких правильных, верных, что сомнений возникнуть просто не может, но это ощущается мучительно — ему не должно быть приятно, после всего, что было, он вряд ли заслужил даже жизни. во рту становится сухо и ему вдруг кажется, что он задыхается  у него стоит. он возбуждён так внезапно, что сбивается дыхание, ему становится жарко и душно так сильно, будто это на нём маска и много слоёв одежды. Ки Хун снова делает попытку отстраниться, но не может сдержать слабый стон, когда его удерживают теперь за плечи. свободная рука ласкает его, движется самым нужным ритмом, и если Ки Хун когда-то любил по-другому, то сейчас это абсолютно не важно — вам нужно расслабиться, Ки Хун, отдохнуть. вы же помогали другим, так беспокоились, теперь ваша очередь выдохнуть, — там точно есть ирония, за этими словами она читается слишком явно и Ки Хун слышит сарказм в искажённом голосе, и это всё ощущается издевательством таким же мучительным, как и само удовольствие это правда приятно — он так не хочет этого признавать, но к чужой руке он тянется сам, выгибая спину. в мыслях проносятся звуки выстрелов и музыка между играми, перед глазами мелькают лица, половина из которых — мертвы, но прямо сейчас его тело жаждет лишь продолжения и разрядки. ему кажется, он скулит, когда темп замедляется, но движения становятся сильнее, и ему кажется, влаги на глазах становится больше за маской слышится вдох. пахнет чем-то тяжёлым, пахнет потом и терпким, горьким алкоголем и кожей, и он это всё придумал, он это всё придумал и сейчас точно проснется, и пусть он проснется после отбоя, после беспокойного сна и с запахом зелёного чая рядом, потому что его сон охраняли слишком буквально — сидя у ног на его постели Ки Хун не просыпается, потому что это не сон. Ки Хун чувствует, как напрягается удовольствием тело перед оргазмом и саднящий, измученный стон проходится по его нёбу — вы удивительный, Ки Хун. в этих играх я бы ставил на вас, если бы мог, — в чужом голосе снова слышится что-то знакомое, что-то тёплое и как будто родное, и ещё он может вспомнить крепкую поддержку рядом и сухость чужих рук, не дающих ему упасть  а потом темнота взрывается искрами. темнота взрывается золотом и так разбросанным по всей комнате — Ки Хун сжимает зубы, когда кончает, и видит перед собой только серую маску серая маска Распорядителя, розовая форма солдат, разноцветные декорации игр и красная, красная кровь. так много крови. Ки Хун приходит в себя всхлипывая и борясь с тошнотой — он вдруг пытается вспомнить, когда в последний раз ел, и думает, может ли упасть в голодный обморок после всего, что произошло. может быть, это будет лучшим вариантом — просто перестать быть в сознании? он дышит медленно и так глубоко, что возвращается гул в висках, и всё равно не может вдохнуть полной грудью. он смотрит — теперь спокойно, но больше отчаянно. наверное, ему даже интересно, что будет дальше, но пока ему только подтягивают штаны наверх и Ки Хун ощущает неприятную влагу внизу живота. всё происходящее он слишком давно ощущает неприятным и этот момент почему-то даже не кажется таким страшным оргазм не принёс облегчения или покоя, только усталость ещё более мучительную и чувство вины с осознанием, что с ним сделали. он сглатывает горячую слюну, ощущая мокрое пятно на белье но он вспоминает о смерти друзей — и это ужасает сильнее его положения — они все мертвы? — Ки Хун знает ответ, но ему всё равно очень хочется ощутить надежду, ощутить, что всё скоро точно изменится и станет лучше. хотя бы в последний раз  Распорядитель замирает. он стоит над ним: плащ, маска, стрелки на брюках и блестящие носки ботинок, и только голые ладони выглядят слишком светло и открыто — Ки Хуну вдруг кажется, что тот сейчас откроет и остальное тело, чтобы уравновесить обнажённую кожу, что тот, наконец, снимет свою маску — а кого бы вы хотели видеть живым? — механический голос и размеренный, очень спокойный ритм слов. может быть, он снимет её, но точно не сейчас Ки Хун вглядывается в чужое лицо, вглядывается, ведь оно точно есть, точно есть где-то за маской и чужой взгляд точно так же вглядывается сейчас в него, и на секунду ему кажется, что он сможет увидеть его насквозь Ки Хун вспоминает ещё один взгляд: пристальный, пробирающий, слишком интимный и грубый одновременно. Ки Хун вспоминает доверие, чужую тяжёлую судьбу и улыбки, отдающие теплом за рёбрами. поддержку, наивную веру в лучшее, но серьёзное отношение ко всему и особое — к самому Ки Хуну  сладкий, зелёный чай, терпкий коньяк и стерильность больниц. запах морских волн. слёзы  кого бы он хотел видеть живым? он знает он никому об этом не скажет  Распорядитель молчит, надевая перчатки, но он наклоняется и поправляет Ки Хуну кофту, и поправляет прилипшие из-за пота ко лбу волосы и в его движениях снова есть что-то очень личное, что-то неправильное. в его движениях, на самом-то деле, Ки Хун видит больше, чем осознаёт Ки Хун молчит, так и не отвечая на вопрос, и каблуки жёсткой подошвы отдаляются быстрее стука его сердца. в комнате, полной темноты и золота, он остаётся один — связанный и разбитый. возвращается жажда и сухость во рту, запястья вновь ощущаются слишком ярко, а синяки — точечно, но у Ки Хуна всё также вертится в голове лишь один вопрос — почему и ужасное, отвратительное чувство чего-то страшного, когда он запрокидывает назад голову и видит на столике графин с коньяком — тот плотно закрыт пробкой, а золото за стеклом неподвижно, но Ки Хун вдруг очень чётко ощущает его запах он чувствует, как по щекам текут слёзы, не до конца понимая, из-за чего именно плачет