House on a hill

Удалось выйти через потайной (запасной) выход наружу — вынужденно получилось не слышать отдалённо смех, рёвы движков и стихшие крики несчастной женщины. Скорее всего, минуло с того момента около часа, ведь счёт времени был потерян. Ублюдки забрали Нару, не стали расправляться с заражёнными пациентами и спустились обратно к карете скорой. Потому-то и получилось выбраться без наличия «хвоста». Зато какой ценой: минимум одной жизни и страданиями невинной Нары? Август догорает, и сегодня свежее, чем вчера. Сегодня бы ливень — на сутки, если ориентироваться на внутренние ощущения, дабы смыть всю грязь. Найти бы сперва ночлег, безопасное укрытие и немного еды. Какой смысл был убивать Пайка? Зачем было уподобляться животным? Если апокалипсис — от Бога, что же. Бог отчасти прав в своём намерении избавиться от человечества столь оригинальным способом или научить важному: что люди обязаны стать друзьями, а не врагами. — Где искать твоего друга? — Не знаю, — сухо отвечает Чонвон, ведя их через лес. Навскидку до трассы метров сто влево, но разумнее идти параллельно дороге. — Поня-я-ятно, — протягивает Эйта. Стоп. Ян-старший замирает. Все замирают. Флёр после случившегося спадает туманной пеленой поутру, и это — как щелчок. Как снятие предохранителя с пистолета или перезарядка дробовика, который раньше имелся у дедушки и после его смерти куда-то то ли исчез, затерявшись среди хлама в сарае, то ли был продан ушлым братцем или матерью. Просто мгновенное осознание: «Какого хера?». Чонвон сжимает мачете покрепче и, заслышав хрип впереди, всё равно смотрит на босые ступни насильно помещённого в психиатрическую лечебницу, — кровоточат. Изучает взглядом — не выше плеч, не устанавливая зрительный контакт, — руки брата, что скрыты лёгкой серой кофтой с какой-то надписью. В левой у Ина дубинка охранника. Босоногий пациент. Подросток с какой-то дубинкой. И он — взрослый, вроде бы самый адекватный человек находится как в анабиозе. — Если хотите что-то сказать, самое время, — на повышенных тонах проговаривает Чонвон. — Потому что потом возражения не будут приниматься. Мы поедем в Атенс-Кларк вместе. Это не должно стать напрасным. Потому и лучше решить здесь. Чонвон «отлучается» буквально на пару секунд, чтобы пробить череп мертвецу. Тело с глухим звуком падает наземь, и некогда мирный житель для Яна не значит ничего. Лицо — не лицо, если это не твой знакомый. Если не слышно осуждения, нет поганой вины, что плещется внутри. У которой отныне три голоса: старушки, женщины и скверного мужчины средних лет. (появится ли вскоре четвёртый? или пятый?) Упущен момент, когда надо остановиться. Мачете снова и снова опускается — рубит глубже и ещё больше давно окончательно мёртвого. Когда остаётся костяно-кровавое месиво без каких-либо очертаний, возможности узнать в погибшем кого-нибудь конкретного, голос подаёт брат: — Хён... Старший обессиленно плюхается на задницу, упираясь пятками в рыхлую лесную землю. Грудь сдавливает, но Чонвон старается держаться молодцом. Отец ведь говорил про идеальный пример, да? Надо держаться, нельзя падать духом. Чтобы принесённая жертва Нары не оказалась напрасной. Чтобы окончательно не разочаровать брата, тем самым заставив его усомниться в правильности дальнейшей борьбы. …И надо избегать людей. Необходимо держаться на расстоянии от подозрительных личностей, быть предельно осторожным и внимательным с незнакомцами. Думать наперёд — не столько о ходячих, сколько об опасности от живых. Иронично: когда ходячие начали охотиться на дышащих, люди умудрились снова всё похерить. Да — хорошие есть и, вероятно, останутся таковыми. Но эта чернота и страх будут прогрессировать, распространяться чумой — потому что такова человеческая природа, по всей видимости. Женщин будут насиловать, а мужчин убирать как конкурентов. (если бы Ин не ослушался, то был бы мёртв?) — Решать вам, — облизывает пересохшие губы, — куда ехать и с кем. Но я, Ин, настаиваю на Атенс-Кларк, потому что там отец и твоя семья. Эйта, тебя я не имею права заставлять, принуждать к чему-либо… И если хотите что-то сказать, сейчас по-прежнему самое время выплеснуть это. Некогда работник морга присаживается на корточки и в задумчивости склоняет голову: — Мне нечего. Ты был добр ко мне, Чонвон. Если бы ты не решил проверить больницу, я бы там и остался, — затем Эйта небрежно (слишком небрежно для спасённого из помещения, наполненного голодными тварями) пожимает плечами. Позже он стягивает с трупа кроссовки — неуклюже, слегка кряхтя и строя рожицы. Его чёрно-белые пряди висят паклями, лезут в глаза и рот, однако и тут Эйта находит решение. Снимает с запястья относительно свежего умершего чёрную резинку (может, принадлежала девушке покойного или использовалась в качестве украшения?), чтобы собрать половину волос в хвост. Таки тронулся умом. Брать обувь мертвеца, стягивать резинку с посеревшей кожи… Запоздало аморально и едва ли простительно, если опираться на банальную брезгливость. Но в разы правильнее, чем ходить босым. — Хён, — повторно отвлекает от бесконечных раздумий брат, — ты моя семья. Ян-старший хмурится: — Ты о чём? Боже. Он что, тоже постепенно сходит с ума? Иначе по какой причине фраза Ина трактуется как что-то, что не обязывает мчать на всех порах к родителю? — Если не стоит рисковать, не следует возвращаться. — Что, чёрт побери, ты мелешь? — Чонвон злится, рывком поднимаясь. — Ин, что значит «если не стоит рисковать»? У нас апокалипсис, и ты сам прекрасно понимаешь, что происходит! — А ещё я понимаю, что ты страдаешь! Думаешь, не знаю, что шансы невелики? Или считаешь, что я — тупой подросток?! Практически нос к носу. Ин почти ростом с него, что является проблемой, когда пытаешься «воспитывать». Мама постоянно делала акцент на том, что с течением времени и поэтому дети переставали слушаться её, тем самым сильно раня. От воспоминаний об этом противно становилось всякий раз; она не замечала, что сама неплохо ранила поступками. Тем, что говорила. — Это всё великолепно, но, может, — Эйта вынуждает обратить на него внимание, а сам указывает куда-то вправо, — поздороваетесь? Или обниметесь? Думаю, круто обняться. В метрах трёх-четырёх стоит товарищ. Живой. Невредимый. Хисын поднимает ладонь, второй рукой придерживая лямку рюкзака, и криво улыбается, осматривая каждого. Не заметить отсутствие некоторых членов их временной группы нереально, как и не догадаться о случившемся. Чонвон — кто знает? — однажды забудет мерзкий хохот, похабные фразы и крики сопротивляющейся женщины, но не забудет глаза брата. И данный момент. Рюкзак наполнен точно чем-то крайне важным, в кармане узких джинсов Хисына ключи от машины или типа того. — Значит, Атенс-Кларк? Звучит сносно, но вам бы поболтать, — нарушает молчание Ли и привычно поджимает губы. — Я могу подождать и заодно разобрать вот это добро. Явно подразумевает ношу за спиной. Куча вопросов крутится на языке, кучу всего надо рассказать. «Прошлое — в прошлом», — порой произносила бабуля, когда ситуация требовала «отпустить и забыть». А в настоящем как? Что забывать, а что — никоим образом? — Ты собирался вернуться к нам? — невпопад интересуется Эйта и перетягивает одеяло на себя. Как высоко по шкале он безумен? Его «припадки» прекратятся, когда воздействие лекарств улетучится? — Признаюсь, чёткого плана не было. Я верил в то, что хоть кому-то из вас удалось спрятаться. А заодно угнал чью-то тачку, — Хисын взаправду вынимает из кармана ключи. — С хозяином пришлось разобраться — водительское сидение всё в крови и пахнет… кишками. Ли добавляет, что его единоличный побег — чудо. Что за ним никто не погнался. Сказал, что не простил бы себе, если бы не убедился. Однако автомобиль специально оставил на обочине, чтобы вернуться к тому и если что уехать в одиночестве. — Ты хороший. И если ты друг Чонвона, то и мой друг, — заявляет Эйта. — Поможешь снять пиджак?.. Намёк жирнее некуда. Блядство. (тёмно-синий пиджак с трупа.) Чонвон не на сеансе домашнего психолога и не собирается тратить драгоценные минуты, так как на дворе чёртов август. В августе начинает темнеть раньше, численность ходячих наверняка переваливает за десятки тысяч, если не миллионов. Высока вероятность, что в сию секунду кого-то едят заживо. И этот «кто-то» не в единственном числе. Но здравое зерно в совете Хисына есть: пока позволительно, нужно разобраться с этим. Не исключено, что после свалившихся на него новостей, в том числе о смерти бабули, Чонвон не в состоянии мыслить здраво. Однако положение Ина не приятнее из-за неопределённости. Он всего-навсего подросток. «Пятнадцать лет против двадцати трёх», — звучит как описание чьей-то будущей фатальной ошибки. Отойти метров на пять от «мародёров» — достижение. Чонвон не знает: куда деть конечности, куда деть себя, поэтому вновь усаживается на землю. Брат проделывает то же самое, но с меньшим энтузиазмом. — Я не считаю тебя глупым, Ин. Я обязан доставить тебя в целости и сохранности домой. Не бояться, что тебя могут разорвать или пустить тебе пулю в лоб забавы ради. — Доверяй мне. — Я доверяю, но… — Научи, хён, — перебивает нетерпеливо. — Как выживать. Как драться и правильно думать. Я собираюсь быть полезным — тоже защищать. Тебя. Брат ставит подбородок на согнутое колено и отводит взгляд. Он прав. Как ни неприятно признавать, нельзя держать его вечность на скамейке запасных и надеяться, что там его не будет ожидать опасность. Горький опыт в запасе появился, к сожалению (или к счастью): ослушавшись, Ин, сам того не ведая, спасся. Страшно было бы представить будущее, если бы среди мудозвонов находились и любители молодых парней. Полные извращенцы. — Так почему «не стоит рисковать»? К чему это, Ин? — Если бы ты сказал, что нам нельзя было ехать к отцу, я бы не настаивал. Очередь Чонвона поджимать губы. Вовсе не от неловкости или сглаживания углов. Из-за понимания: «Будешь слабым, дашь слабину — и крышка не только тебе, но и младшему брату».

***

— Кто поведёт? — бодро спрашивает Хисын, кладя руку на «верхушку» открытой водительской двери. — Можем положить тот дрянной плед, чтобы не запачкаться. Вонь и впрямь жуткая. Прежнего владельца убили на кресле, что пропиталось кровью, прочими жидкостями и вобрало в себя весь отвратительный аромат? Ин спокойно усаживается за передним пассажирским сидением и демонстративно опускает рычагом окно. Машина не самой последней модели, но и потрёпанной колымагой её не называть. Другое дело, что запах — Ад. Трое взрослых переглядываются. Эйта кутается в огромный для себя пиджак, слегка покачивается на раскалённом асфальте в украденных кроссовках. Его больничные штаны вкупе со всем украденным и со странной причёской всерьёз навевают догадки о том, что выживший имеет проблемы со вкусом или с умом. Вернее, так бы подумали о нём в нормальном мире. Сейчас — нет. Но это не мешает ему использовать безупречную отговорку, дабы не занимать поганое место: — Я не стабилен. Психически больным людям, кажется, запрещено управлять транспортными средствами. Полагаюсь на вас, друзья! И тоже садится назад. В багажник загружено необходимое, включая рюкзак. Не возникало идей, почему человек, который заполнил автомобиль двумя пятилитровыми бутылками воды и (в теории) выгреб всё имеющееся у себя в холодильнике (или где), остановился здесь. Как вышло, что его убили, когда у него были инструменты, отличный охотничий нож, лом и маленькая лопата. Считать собственной удачей чью-то смерть? Всё катится в тартарары. (не хватало огнестрельного оружия.) Чонвон играет бровями и пару раз хлопает автомобиль по крыше: — У кого ключи, тот и ведёт. Чувствует ли себя погано, когда садится по правую руку от водителя? Несомненно. Он поменяется со старшим, сядет за руль и без пледа, честно. Хотя бы минут двадцать перетерпеть для начала, переварить пока не завершённое сегодня. У товарища же есть крохотный план, где и как переночевать, а у него — чистый лист. Наброски о будущем не в счёт; надо переспать это. А затем отпустить навсегда и двигаться вперёд с новой мотивацией, целью. Бабушка и мистер Арройяве умерли. Брат из-за упёртости не стал жертвой отморозков. Машина заводится достаточно мягко, не шумно. В отражении зеркала заднего вида Чонвон видит ходячих, бредущих по дороге, и постепенно их силуэты отдаляются. К стойкому запаху мертвечины удаётся привыкнуть быстро. Ещё бы. — Недалеко находится заброшенная заправка. Помнишь её? — Та, которую закрыли лет пятнадцать назад? — уточняет Ян. — Всё поснимали — и осталось только обшарпанное здание?.. — В точку. Даже подъездная дорожка обросла травой. Разве не идеально, Вон-Вон? — Сгодится. — Там и заночуем. Подперев кулаком щёку, Чонвон бормочет: «Угу». В их городишке и рядом есть заброшенные строения. Смех сквозь слёзы — теперь этот мусор как нельзя кстати. Машину поставят за здание заправки, окна не придётся забивать (о них позаботились владельцы). Рекламный баннер на обочине. Свеженький. — Мда, — хмыкает Хисын, — интересно, как себя ощущают знаменитости? Вдвойне дерьмово, полагаю. Ян равнодушным взглядом окидывает красующегося актёра, если не изменяет память, преимущественно триллеров и боевиков. И если у Пак Джея нет бункера или виллы на острове, где нетрудно прожить лет десять и никуда не выезжать, потому что прислуга обеспечит необходимым, то вряд ли намного краше. Обычным людям тяжело. А такие, как он, либо используют других, либо погибают в первые дни. Какой из популярного актёра выживальщик? — Нет ли какого-нибудь диска? — протягивает Эйта. Слышно, как раскрывается упаковка чипсов. Маленькие радости в огромной заднице? Пир посреди чумы? — О покойниках либо хорошо, либо правду… — Хисын дёргает плечом. — Но я не думаю, что Джо-Ватный глаз — показатель отличного вкуса. Когда я проверял тачку, оно включилось на полную громкость, и я чуть не обделался. Этот мотив и, — нарочито коверкающе напевает, — «если бы не этот Джо-Ватный глаз, я был бы женат уже очень давно!». Чонвон тихо хихикает. Впервые за сутки. Пусть и из-за ерунды.