Безнадёжно надёжный Бокуто Котаро

Акааши понимал, насколько безнадёжно влюбился в самого надёжного человека на планете Земля, в галактике Млечный путь, во всей Вселенной. Это осознание уже не отдавалось в груди отчаянной ворсистой колкостью, как раньше, а свернулось уютным счастливым клубком где-то в районе солнечного сплетения: шанс стоять на одной площадке плечом к плечу с Бокуто Котаро сродни божественному снисхождению. Акааши уверен, что в его прошлой жизни прошлый он потрудился на славу, раз теперь Кейджи с трудом держался на ногах, отдав свой заключительный в этой победной игре пас хищному филину, который теперь, радостно завывая, нёсся к нему с распростёртыми объятиями. А вообще-то, нет, не к нему – к команде. Обниматься после победы – обычное дело для всех и каждого. Интересно, а взволнованно ёкнувшее сердце, когда широкая ладонь, только что вбившая жёлто-синий мяч в пол, совсем не ласково ложится на спину, — это тоже у всех и для всех или это только Акааши отличился? Да и филин этот совсем не хищный. Совершенно домашний, ручной и безобидный. Сердце он, конечно, пожирает безжалостно и облизываясь, но Кейджи готов ему это простить: филин не из догадливых и не из дальновидных, а из самых простых и легкомысленных. Филин и мысли не может допустить о том, что в его руках судьба несколько хрупкого и уже надкушенного сердца. У него в мыслях всегда много не дельных идей или поразительных догадок, а волейбола. Волейбол в мозге, волейбол на подкорке, волейбол в мозжечке, волейбол в гипофизе. Для Акааши там места нет. Может, тогда в серд... Нет, Кейджи, там тоже только волейбол. Ну, ещё немного занимают семья и волейбольная команда академии Фукуродани. И ещё в самом уголке Куроо-лучший-друг-брат-соперник-собутыльник-Тецуро и Хината-ученик-номер-один-Шоё. Акааши тоже где-то там, затерялся среди немногочисленных участников волейбольной команды академии Фукуродани. Акааши тоже где-то там… Глаза пробегались по страницам давно исписанной тетради. Акааши не был сосредоточен, но и не рассеян. Он всегда как-то подозрительно ловко мог держаться на грани, словно на надувной лодке, попавшей в убийственный шторм. Тетрадь, на лицевой стороне подписанная «Слабости Бокуто Котаро, аса и капитана волейбольной команды академии Фукуродани, играющего на позиции доигровщика, а ещё на моих нервах, словно на арфе, струны которой он совсем не боялся порвать…», встречала его аккуратным чёрным почерком, бледно-фиолетовыми чернилами текстовыделителя и скромными пометками на полях по типу: «Он смешно хмурит брови, когда эта слабость овладевает им» или «Он теребит края шорт, когда волнуется на волейбольной площадке, и перебирает пальцами какой-то забытый чек в кармане джинсов, когда волнуется вне волейбола». Акааши знал наизусть каждую страницу написанной вручную практически книги, инструкции по эксплуатации Бокуто Котаро (чёртового любовного романа, в конце концов): главное, используйте осторожно и только, только по назначению (влюбляться в Бокуто Котаро строго противопоказано, побочные эффекты слишком жестоки)! И всё же Акааши повторял, потому что вдруг что. Вдруг что? – Ака-а-аши! – с ноткой совиного акцента позвал ворвавшийся в комнату гостиницы чёрно-белый вихрь. Кейджи был в наушниках, но это чисто филиновское уханье он всё равно услышал. Акааши кажется, что он бы услышал даже в окружении пяти мощных колонок с выкрученным на максимум звуком. Он бы услышал даже из другой комнаты, из другого здания, из другой префектуры, из другой страны. Акааши беспочвенно уверен в том, что этот раскатистый голос преследовал его в прошлой жизни, преследует в этой и будет преследовать во всех последующих. Протяжная «а» и мягкое завершающее «ши» вцепились в него мёртвой (просто убийственной, честно говоря) хваткой, выцарапывая на его сердце (Бога ради, оставьте вы его уже в покое!) две самые любимые его буквы – «Б» и «К». Ну, знаете, как из детской загадки: «Б и К сидели на трубе; Б – упала, К – пропала, кто остался на трубе?» А на трубе остались «а» (та, что во втором слоге; та, что эластичная) и «ши» – одни-одинёшеньки, плачущие от горя, ведь больше никто не сможет прокатить их на тягучей медовой горке, произнеся их особенно. Ведь только тот, с потерянными инициалами Б. К., мог столь сбалансированно совместить в этом двухсекундном имени звонкую вторую «а» и тишайшую, почти секретную «ши». Акааши сморгнул разыгравшееся воображение, как страшный сон, и поспешил смотать наушники, поставив музыку на паузу. Если бы только можно было также легко, одним движением ставить на паузу свои чувства (а желательно, вообще на беззвучный), Акааши был бы самым успешным человеком. – Да, Бокуто-сан? – Пошли на звёзды смотреть? Сегодня небо чистое-чистое! А ещё там луна, больша-а-ая такая! – Кейджи почти почувствовал укол ревности, потому что вообще-то Бокуто-сан мог тянуть «а» только в его имени, ни одно слово больше не достойно таких интонаций, но одёрнул себя: да, может, сердце у него уже и не сердце вовсе, а так, истерзанный кусок плоти, истекающий кровью, но мозги пока всё ещё на месте, – Ну пошли, пожалуйста-препожалуйста! Я знаю, ты наверняка устал сегодня, но тебе надо это увидеть! Даю слово, тебе понравится!.. «Бокуто-сан, если бы мне отрубило ноги, я бы пополз за вами на руках. Бокуто-сан, если бы у меня отобрали и руки, я бы последовал за вами нелепыми прыжками, словно выброшенная на берег рыба. Бокуто-сан, если бы меня парализовало, я бы нанял личного водителя и ездил бы за вами по пятам. Если бы я умер, Бокуто-сан, я бы преследовал вас призраком. Будьте добры, не сочтите за дерзость. Бокуто-сан, я передумал, сочтите, за что хотите, только никогда не покидайте меня. Бокуто-сан…» – Я пойду, подождите секунду, я возьму кофту. И вам тоже не помешало бы, Бокуто-сан, – единственное, что вырывается самым ровным и спокойным тоном в мире из розоватых уст Кейджи, когда тот суёт чёрно-белую тетрадь – девяносто шесть листов, на забавной пружинке – под подушку и за пару шагов преодолевает расстояние от футона до своего рюкзака. Ироничное сравнение всплывает в мыслях усмешкой: примерно так Бокуто и преодолел расстояние до его сердца – два шага для разбега перед атакой. – Как скажешь! – послушно кивает он и следует примеру Кейджи. Тоже берёт кофту, в смысле, а не влюбляется. Акааши думает, что сойдёт с ума в скором времени, и самоироничные, слегка горьковатые и даже чуть-чуть (самую малость) солёные ухмылки будут прошибать его непрошибаемое лицо, когда это совершенно неуместно. На него будут коситься с подозрением на невменяемость или синдром Туретта, а тот будет с гордостью отвечать: «Не угадали, я просто схожу с ума по Бокуто Котаро… Да-да, это тот, который ас и капитан волейбольной команды академии Фукуродани, играющий на позиции доигровщика, не беспокойтесь, он уже доигрывает, сейчас вот порвёт оставшиеся несколько струн арфы, и я умиротворённо отправлюсь в деревянный ящик, закопанный под могильной плитой, на которой серебром (фальшивым, естественно) будет выгравировано: «Точно не единственный и несомненно повторимый связующий академии Фукуродани Акааши Кейджи, которому выпал сверх редкий шанс играть на одной площадке с асом и капитаном и т.д. и т.п…» – Эй, Ака-а-аши, ты где там застрял? И Кейджи осознаёт: ничего вышеперечисленного не случится, потому что он попросту не сможет признаться кому-то в своём самом сокровенном секрете (тайным почти настолько же, насколько и «ши» в его имени, произносимое Бокуто), когда не может рассказать об этом даже самому Котаро. И не хватает не столько смелости, сколько… смысла? Действительно, в чём смысл признания? Бокуто никогда не сосредоточен, но всегда – на волейболе. Как на игле. Весь год он в замкнутом кругу: тренировки-тренировочные матчи-совершенствование-тренировки. И Бокуто никогда от этого не страдает. От маленьких неудач на матчах – да, но Акааши тут как тут в такие моменты, и вот Бокуто снова сияет в атаке, будто не видел волейбольный мяч целую вечность – только вышедший из наркодиспансера наркоман примерно с таким же лицом вкалывает себе первую за долгое время дозу. Акааши не смеет вмешиваться в его идеальную идиллию со своим жалким признанием. Нет смысла в том, чтобы отвлекать Бокуто от его любимого дела. Тогда смысла не будет и в существовании на этой планете: зачем быть, если медово-янтарные глаза больше не сверкают, как начищенные драгоценные камни, и Кейджи ничего не сможет с этим поделать, ведь сам всё испортил? Акааши достаточно отдавать ему удобные пасы, с которых легко пробить, и легко на душе лицезреть довольную улыбку победителя, завоевавшего его сердце, обращённую не к нему, а ко всем товарищам по команде. Сейчас Бокуто улыбается. Снова. Снова не ему, – хотя они вышли на балкон только вдвоём – а звёздам. Кейджи поднимает взгляд и надеется, что звёзды улыбаются Котаро. – Знаешь, Ака-а-аши, – задумчиво тянет Бокуто, опираясь локтями на перила, и Акааши чувствует, как его глаза магнитом манит к себе широкая мускулистая спина, которая сейчас казалась не сильной, а расслабленной и пресмыкающейся перед величием космических созвездий, – Ты чем-то… похож на Луну. Или… скорее на полумесяц. Блин, внешне вы, конечно, вообще полные противоположности, но вот… что-то есть всё-таки. Чёрт, я никогда не умел доходчиво объяснять!.. Бокуто наклонял голову то влево, то вправо, пытаясь под разными углами рассмотреть подсвеченный полукруг, и всё ещё бормотал что-то несвязное про небесное тело, Акааши и астрономию. Кейджи до нытья прикусывает нижнюю губу, чтобы удержать лунный полумесяц улыбки, но румянец тёплым клубничным вареньем засыпает у него на скулах. Подумать только, Бокуто Котаро сравнил его с Луной!!! Нет уж, здесь одним подумать не отделаешься, тут уже и почувствовать, как трусливо подпрыгивает сердце, и внезапно ощутить недостаток воздуха в лёгких, и взволнованно умолять свои колени не подкашиваться, потому что это, чёрт возьми, уже слишком. Он ведь даже не смотрит не тебя, идиот, а ты уже готов разложиться перед ним прямо на промозглом и открытом балконе! «Вот, Бокуто-сан, я лежу и не сопротивляюсь. Пожалуйста, доешьте остатки моего горького сердца, а то с огрызком ходить больновато и некрасиво.» А вообще, Луна – то ещё клише. А вообще, Акааши Кейджи этот факт с блестящим успехом игнорирует. Сравнение с луной – лучшее, что мог получить он от Бокуто. Ну, всё, теперь можно умирать. Не слишком счастливым, не слишком победителем на национальных, не слишком в сердце аса, капитана и доигровщика (будь добр, доиграй уже эту драматичную ноту и перейди на что-то более… взаимное) волейбольной команды академии Фукуродани, но очень луной, так, чтобы завтра вознестись на звёздное небо и полнолунием сулить Котаро победу. Отлично, о большем Акааши и желать не мог. – Ака-а-аши, скажи, а я на кого похож? – он поворачивается и вопрошает с таким энтузиазмом в голосе и с искренним интересом в наливных глазах, что возноситься на небо луной Кейджи расхотелось ровно также, как и захотелось блеск янтаря рассмотреть вблизи, дотронуться до красноватого от январского мороза кончика носа и, наконец, сцеловать любопытную, ни разу не скромную, в какой-то степени согревающую улыбку с этих нахальных губ. Ответ не заставил себя долго ждать. Даже не долго. Вообще нисколько не заставил. Человек со стороны, услышав их разговор, сказал бы, что Акааши готовился к этому вопросу всю жизнь. Не всю, конечно, но на уроках астрономии он не сидел сложа руки. – Я думаю… вы Земля, Бокуто-сан. На вас сосредоточена вся жизнь в этой вселенной, вы неустанно вертитесь и являетесь основой… всего. Земля всегда активна и взбудоражена, вы всегда воодушевлены и заведены. Бывают и перебои: как, знаете, когда в каком-то районе отключают электричество. Короткое замыкание, авария, неважно… Это абсолютно в порядке вещей, оно поправимо, потому что тогда… – Потому что тогда на помощь приходит Луна! – подсвечивая своими фонарными глазами тёмную площадку балкона, завершает Бокуто, – Но она не ослепляет своими лучами, как Солнце, а заботливо освещает путь. И погасший район уже не нуждается в электриках, потому что Луны всегда достаточно. Конец фразы Котаро произносит шёпотом, на выдохе. Акааши скорее интуитивно, а не физически, чувствует, как рёбра крошатся под окончательным разрывом неполноценного сердца. Всё, оно достигло своего мучительного апогея. Взорвалось тысячей фейерверков в груди, в животе и перед глазами. Балкон теперь не казался укромным затемнённым местечком, больше он походил на ежегодный фестиваль, на который все приходят в нарядных юкатах и кимоно и счастливо наблюдают будоражащие сознание салюты. Хотя Акааши и был одет в непростительно простые чёрные штаны и белую олимпийку с названием академии сзади, фейерверки, отражающиеся в его зрачках, взрывались куда зрелищнее и грандиознее, нежели на всеобщем празднике. Янтарно-глянцевые радужки чужих глаз рябили в его и резкими бликами мелькали повсюду. Словно кто-то, ответственный за пульт управления его разумом, с садистическим удовольствием нажимал CTRL+C, CTRL+V и останавливаться не собирался. Ладони у Кейджи предательски вспотели, словно сейчас финал национальных, третий сет, счёт 29:30 не в их пользу и комментаторы насмешливо объявляют: «На подачу выходит номер пять, Акааши Кейджи». Он бы предпочёл всё же выйти в окно, а не на подачу. Или замуж за инициалы Б.К. Акааши далеко не самый доверчивый человек, поэтому сейчас он отказывается верить своим ушам. И глазам. И мыслям, да даже сердцу. А последнему, вообще-то, уже и не поверишь: оно ведь успешно ретировалось после того самого обнадёживающего «Луны всегда достаточно», произнесённое таким интимным шёпотом, что Акааши всерьёз обеспокоился насчёт своих горе-коленей, выдержавших когда-то товарищеский матч с Нэкомой на восемь сетов, но беззащитно давших слабину после такой головосшибающей и сногокружительной речи. И Кейджи вполне мог их понять (потому что примерно догадывался, что происходит с его мозгами: они без какого-либо сопротивления расплавлялись в парное молоко, которое Бокуто потом выпьет, заедая ошмётками взорвавшегося сердца), но не простить. Конечно, ведь бескостной и неконтролируемой лужицей перед ним ещё рано растекаться. Сначала их ждёт победа на национальных, затем первое свидание, романтический ужин при свечах, последние ряды в кинотеатре, последний год школы у Акааши и первый курс у Бокуто, скомканное, но самоуверенное «Акааши, давай жить вместе?», первый совместный поход за продуктами, умоляющее «Акааши, посмотри на него, я не мог пройти мимо!!! Пожалуйста, давай оставим его себе? Обещаю, буду сам ухаживать за ним!», на которое Кейджи не сможет дать отрицательный ответ, потому что сверкающие звёздочки в его глазах при виде пушистого серого кота (ей-богу, у них будто знакомых котов мало: красно-белых, правда, но котов ведь) – бесценны; и вот только тогда уже, пожалуй, можно… – А-а-а-а, Акааши, извини!!! Я такую чушь сморозил!.. – разочарованно простонал Бокуто, зарываясь лицом в свои ладони. Концы его двуцветных волос накренились, будто завядшие цветы, опустившиеся плечи готовы были рассыпаться в костную труху под натиском острого самоуничижения. Слабость Бокуто Котаро номер 137 – когда кто-то очень долго не отвечает на его обворожительную речь или слова, выуженные из самых недр его бездонно-глубокой души, Бокуто чувствует себя самым глупым и нелепым идиотом из всех. Что ж, с молчанием Акааши действительно затянул. Но его понять, естественно, можно было. – Бокуто-сан, – Кейджи осторожно касается чужих больших рук с выпирающими венами и поразительно привлекательной костяшкой на кисти своими слегка шершавыми от постоянного соприкосновения с мячом кончиками пальцев и – о, Боже! – его сердце словно реинкарнировало и возродилось на том же месте, под хрупкими рёбрами, с левой стороны груди. Разряды почти болезненного тока смешиваются с кровью, заходят в органы без стука и поднимают на уши весь организм. Лёгкие наэлектризованы, каждый вдох даётся Акааши с волнением, но таким сладострастным и трепетным, что он, пожалуй, записал бы этот момент на камеру, чтобы время от времени снова в него окунаться. Акааши нежно, но настойчиво отнимает мозолистые ладони от лица, выражение которого растрогало бы даже самого чёрствого человека (за исключением Цукишимы из Карасуно), заботливо разглаживает большим пальцем складку между нахмуренными бровями и позволяет себе отпустить лёгкую обезоруживающую улыбку, – Вы ведь знаете, что Луна – это спутник Земли? В глазах напротив распускаются цветы: лилии, лютики, венерины башмачки… Все они кричат об одном: о понимании. Красноречивым до такой степени, что Акааши оказался заключенным в цепких, но до невозможности пуховых объятиях. Руки на его спине прожигают насквозь и тут же, лукаво извинившись, зализывают ожоги. Над ухом звенит единственный в своём репертуаре смех, своим счастьем пронизывающий всё его, Акааши, нутро, из-за чего томно сводит созвездие солнечного сплетения. Прислонившись своей грудью к чужой, Кейджи чувствует, как в сердце Бокуто Котаро для него (Акааши, мать его, Кейджи!) выделяется особенное место, ни с кем не делимое. В своём заново родившемся сердце Кейджи чувствует то, на что в старом не было и намёка, – надежду. «Бро у меня пллучилось прикинь!!! Пасиба тебп за совет!!!! Я ахриневаю с того факта что я два года по нему убмвался а оказывается достаточнр было прост сравнить его с луной чёрт возьми!!!» – чуть позже, перед сном, в радостном возбуждении напишет Бокуто Куроо, кусая кончик одеяла и не попадая по буквам от невозможности сдержать эмоции. Сдержанность – это вообще не про него, поэтому Бокуто довольным филином придвигается к Акааши и устраивает своё мягкое крыло у него на талии. Сдержанность – это про Кейджи, поэтому он ничего не скажет, не придвинется ближе, а мелко улыбнётся и цапнет горячим дыханием кадык.