Люби меня

Минхо и Джисон живут вместе уже год — не как пара, а как лучшие друзья; они учатся в одном университете и снимают квартиру напополам. Их жизнь протекает довольно спокойно, если не учесть завалов по учебе и периодического нытья Минхо. Минхо пытается казаться тем самым альфачом, что одним лишь взглядом заставляет людей влюбляться в него, каждое воскресенье ходит по барам и клубам, цепляя парней и девушек на ночь. Все вокруг и вправду верят в реальность этого образа бэд боя, но один Джисон знает, каким старший является на самом деле, там, где нет посторонних, у них дома. Наедине с Ханом Ли превращается в постоянно недовольно мяукающего кошака. Особенно после очередного «неулова» в клубе он возвращается домой и, пока Хан стримит игру на своем компьютере, ластится и бурчит гадости в его сторону, какой он мудак и даже не может отвлечься от игры, чтобы его выслушать. Со стороны картина забавная: Хо со всей нежностью обнимает друга со спины, выписывает пальцами круги на его бедрах, но в то же время возмущается и называет его бессердечным предателем. Джисон уже привык к таким выходкам старшего и старается больше не обращать на них внимания, но периодически своими действиями, а особенно рассказами о свиданиях, Ли вонзает колючие розы в его сердце, словно оно — хрустальная ваза для цветов. И даже не задумывается о том, что после такого Хан долго потом латает свое кровоточащее сердце рваными бинтами под заглушающие плач струи воды из душа в ванной комнате. Сон любит своего лучшего друга, ещё с момента знакомства он понял, что Ли — самый прекрасный человек, которого он только встречал в своей жизни; они проводят вместе столько времени, сколько ни с кем другим, делятся всеми переживаниями. Только спустя четыре месяца проживания на одной территории Хан понял, что его дружеская любовь ушла не в то русло — ох, совсем не в то. Раньше у него не было привычки засматриваться на тела своих друзей, но Ли стал исключением, особенно после того, как начал ходить с Чанбином в качалку. С того момента его тело стало ещё прекраснее, чем раньше, а на его восхитительных бёдрах хотелось умереть от оргазма. Когда они только перебрались в эту квартиру, кровать была у них одна, но достаточно большая; смысла покупать ещё одну они не видели, да и спать вместе проблемой не было, но, когда Хан начал просыпаться с утра с каменным стояком и ощущением крепких рук старшего на своей талии, он начал паниковать. Поначалу он предполагал, что это подростковые гормоны решили вернуться и устроить бунт, но спустя неделю таких утренних — да что там таить — и не только утренних сюрпризов он решил заявить, что хочет отдельную кровать. Не то чтобы старший был сильно против, но знатно удивился, ведь потребности такой раньше не было: ему было комфортно спать в обнимку с его Хани, засыпать, слушая его спокойное сердцебиение, а с утра просыпаться с улыбкой до ушей от вида сонного хорька в постели. Не отменяло это, конечно, того факта, что ночью, когда Ли не мог уснуть, Минхо перебирался к младшему под одеяло и обнимал его горячее тело, а вскоре проваливался в глубокий сон. Он и не догадывался, какие проблемы тем самым доставляет своему другу.

***

Утреннее пробуждение Джисона началось как никогда хреново. Во-первых, потому что проснулся он в четыре, мать его, утра, а во-вторых, разбудил его слишком уж громкий приход пьяного Минхо. Сон лежит на своей постели и, подперев рукой голову, сердито смотрит на открывающуюся дверь в свою комнату. У порога еле как стоит на ногах Ли, своим видом угрожая тут же свалиться на пол, и, расплывшись в хмельной улыбке, надвигается в сторону Хана. — Стой где стоишь, алкаш, — скривившись от запаха алкоголя, разящего за километр, говорит Хан. По правде говоря, он уже до чертиков устал от всего происходящего: от постоянно шляющегося по барам Ли, от его пьяного нытья ему в грудь, потому что его никто не любит, от своих глупых чувств к разгильдяю. Уже некоторое время он задумывается о том, чтобы съехать в другую квартиру и жить отдельно от друга, возможно, небольшая разлука поможет разобраться в своих чувствах и понять, есть ли они на самом деле. — Хани-и, дорогой, я так уста-ал, — слезливо протягивает Ли. — Я хочу обнимашек, можно я с тобой посплю? Хан чувствует, как непонятная злоба на старшего вот-вот выльется из него и он выскажет все, что думает, но пытается держать себя в руках до последнего. — Я скуча-ал по тебе, — глупо улыбается Ли и тянет к Хану руки для объятий, но тот их скидывает и отворачивается. — Эй, Хани, я что-то не так сделал? — Что-то не так сделал?! — резко поворачивается к нему Джи и повышает голос. Ли пугается такой реакции на свои слова и отскакивает на несколько шагов назад, его глаза полны недоумения, казалось, за секунду его пьяное сознание протрезвело. — Ты через день приходишь домой бухой в хлам, лезешь ко мне обниматься и ноешь о том, что тебя никто не любит! — начинает кричать Хан. — Ты в своем уме? Иди обнимайся с теми, кого час назад трахал! Что? Не можешь? А знаешь почему? — тараторит Хан, пока Ли искренне не понимает, в чем он виноват и почему обычно тихий и ласковый друг кричит на него. — Потому что они к тебе ничего не чувствуют, они потрахались с красавчиком и теперь считают себя избранными, но никто не хочет лезть в твою душу, никто не хочет знать, какой ты на самом деле! Хоть один из твоих любовников знает, что ты до жути боишься высоты? Нет — один из них на прошлой неделе повел тебя на колесо обозрения, а вечером ты рыдал у меня на плече от пережитого стресса! — Но, Сони… — тихо начинает Ли, но его тут же перебивают. — Хоть кто-то знает, что ты ненавидишь кофе и предпочитаешь чай с мятой? Нет — каждый раз ты возвращаешься со своих чертовых свиданий и чистишь зубы по двадцать минут, потому что тебя тошнит от привкуса кофе, — немного снизив тон, продолжает Хан. — А ты заметил, что все полки на кухне у нас забиты травяными чаями, в особенности с мятой, которую я, между прочим, выращиваю сам на балконе, как чертова восьмидесятилетняя бабка с деменцией? Скажи, Хо, а твои пассии хоть раз интересовались, что тебе нравится, чем ты дышишь по жизни? В комнате повисает напряженная тишина, парни смотрят в глаза друг другу: Ли — с недоумением, Хан — со злобой и болью душевной, что вырывалась наружу не самыми приятными словами. Но он так долго все это терпел, что сил уже никаких не оставалось. У Минхо постепенно собирается на глазах влага, он до боли кусает нижнюю губу, что предательски дрожит. — Почему ты такой злой? — с дрожью в голосе тихо спрашивает он и тут же срывается на плач. Хо оседает на пол и, обняв колени руками, плачет, как никогда ранее. Обычно его грусть или разочарование проявлялись в ругани или же скупыми слезами, что быстро впитывались Сону в футболку, но сейчас он на грани истерики. — Я думал… — с трудом выговаривает слова Ли. — Я думал, хоть ты меня л-любишь, а т-ты, — вновь захлебывается слезами парень. У Джисона сердце разрывается, он уже мысленно десяток раз огрел себя лопатой по голове за то, что позволил этому дерьму вырваться наружу. Он сползает с постели и, присев на пол возле друга, крепко обнимает его, не обращая внимания на слабое сопротивление. Объятия Хана для Хо — важный компонент в его жизни, он не может ни дня без них. Он обнимает его, когда ему грустно, радостно, печально, когда нечего делать, не может уснуть — всегда. Ли чувствует себя в безопасности и комфорте, словно под теплым пледом и с чашкой горячего мятного чая, когда младший просто смотрит на него. А смотрит он всегда так, словно Хо для него — целая вселенная; кажется, если присмотреться, в его глазах можно увидеть отблески звездочек или маленькие взрывы разноцветных фейерверков. Сон обнимает как всегда тепло, крепко прижимая к своей груди, унимает дрожь в чужом теле и заглушает всхлипы, поглаживает по спине и, впутываясь пальцами в волосы, притягивает к себе. — Прости, прости, Минхо, — шепчет Хан, обжигая дыханием своим чужую шею, заставляя ту покрываться мелкими мурашками. — Я не должен был этого всего говорить, прости, — он отодвигается и, охватив своими ладошками заплаканное лицо Ли, поднимает на уровень своих глаз. — Даже не думай, что я тебя не люблю. Слышишь? — Хо неуверенно кивает. — Я буду любить тебя здесь и сейчас, буду любить, даже если нас разделят километры, десятки лет и тысячи людей. Минхо больше не кажется пьяным, напротив, он выглядит трезвее всех присутствующих в комнате, потому что такое Хан мог сказать лишь в пьяном угаре. Ли смотрит на него в явном шоке и замешательстве, голова уже начинала болеть и от выпитого алкоголя, и от плача, и вдобавок от слов друга. — Пошли спать, ладно? — тихонько спрашивает Сон, наверное, больше обращаясь к себе, чем к Хо. Джисон помогает Минхо снять его верхнюю одежду и, пока тот разбирался с джинсами, уходит на кухню за таблетками от головной боли и от похмелья и стаканом холодной воды. Он возвращается в спальню и видит, как Хо, скрутившись в калачик, уже сопит под нос: разговор на повышенных тонах и эмоциональная встряска явно утомили его, да и Хан чувствует сильную усталость. Обойдя с другой стороны кровать, он укладывается к другу и, укрыв их одеялом, обнимает старшего, тут же ощущая долгожданное тепло и спокойствие. Сейчас его не волнуют ни последствия сказанного им в порыве гнева и жгучей обиды, ни наверняка тяжелый разговор, когда они проснутся — в данную минуту ему хорошо и комфортно.

***

Проснувшись и увидев на часах почти час дня, Джисон мысленно благодарит всевозможных и невозможных богов за то, что в университете сейчас каникулы и он может позволить себе сбить режим сна. Место рядом с ним, где лежал Минхо, пустовало и уже успело остыть, воспоминания разговора несколькими часами ранее резко ударяют по голове тяжелой кувалдой, заставляя резко сесть на постели и зарыться лицом в ладони. На кухне тихо, как и везде в доме, за столом сидит Хо, пьет мятный чай и листает ленту в твиттере. Джисон не решается начать разговор, ему страшно даже сказать «доброе утро», поэтому он молча наливает себе воды, а после принимается нервно поливать любимые вазоны и ярко пахнущую мяту. — У тебя есть планы на вечер? — внезапно спрашивает Минхо, все также пялясь в экран смартфона. — Нет, как всегда, — неловко отвечает Хан. — А что? — Просто будь вечером дома, — четко и резко говорит парень и идет на выход из квартиры. Весь день Джисона прошел в прострации: он бездумно нарезал круги по квартире, перемывал чистые стаканы по третьему другу, убирался во всех комнатах и даже в ванной, складывал все вещи в своем шкафу и Ли. Время тянулось слишком долго, и, вымотавшись за день, он уснул на кровати Ли в обнимку со стопкой его худи, которые так и не попали на полку шкафа. Хан ненавидел дневной сон, потому что именно днем ему снились самые жуткие кошмары. И сейчас, в очередном тревожном сне, он сидит посреди пустого помещения с бетонными серыми стенами; вокруг никого, лишь множество голосов, что эхом отбиваются от стен. Все они воют: «Ты никому не нужен, Хан Джисон! Уходи прочь, а-ха-ха! Ты вообще знаешь, что такое любовь?». Эти голоса смеются над ним, пока он лежит на холодном полу и пытается спрятаться от них, роняя горячие слезы. Но внезапно появляется иной голос, его он узнает из миллиона — это Минхо, и он твердит: «Посмотри на себя, Джисон, ты ничтожен. Думаешь, я дружу с тобой, потому что ты мне дорог? Чушь! А-ха-ха! Джисо-он, Джисо-он, Хани-и». — Хани-и, — Минхо легонько тряс рыдающего сквозь сон Джисона. Джи резко распахивает глаза и с громко стучащим сердцем и перепуганными глазами вновь прикрывает их и начинает плакать навзрыд, когда видит перед собой друга. Минхо ложится рядом с Джи и прижимает его к себе, поглаживая по спине. — Все хорошо, малыш, это же всего лишь сон, сказка твоего подсознания, — успокаивает его Ли. — Не знаю, что тебе приснилось, но все это неправда. Хочешь, я сделаю нам чай? Я принес карамельный чизкейк, вино и твою любимую пиццу с ананасами, — мягко и аккуратно говорит Ли, поправляя взъерошенные волосы младшего. — Ты что-то кушал сегодня? — Я-я не успел, — давясь слезами, пытается привести в норму дыхание Джи. — Так дело не пойдет. Я нагрею нам пиццу и приготовлю все остальное, а ты поищи какой-то фильм, хорошо, дорогой? — с кошачьей улыбкой, присущей лишь Ли, спрашивает он в ответ, получая утвердительный кивок. Сказать, что Джи легко поддается чарам Хо, — ничего не сказать: одна его теплая улыбка, предназначенная лишь ему и никому другому, заставляет его ощутить прилив новых сил и энергии, почувствовать всей своей душой незабываемое тепло и уют. И сейчас, отложив в сторону сложенную одежду старшего, он принимается искать на телевизоре подходящий фильм на вечер. Фильмы Хан обычно выбирает дольше, чем занимается поисками университета, который решит его судьбу, поэтому выбор пал на извечную классику — «Гарри Поттер и Орден Феникса». Спустя несколько минут копошений на кухне Минхо появляется в спальне с огромной коробкой любимой пиццы Хана, десертом, мятным чаем и бутылкой красного полусладкого, которую пока откладывает на прикроватную тумбу. — Что смотрим? — спрашивает Ли и, увидев знакомую заставку, одобрительно хмыкает под нос. Они молча сидят, обратив все свое внимание на происходящее в телевизоре, будто не смотрят этот фильм в, кажется, сотый раз точно. Большие куски пиццы быстро пропадает из картонной коробки, как и чай, что даже не успел остыть. Никто из них и не собирается начинать разговор, но чувство вины уже начинает возвращаться к подсознанию Джи и грызет душу, будто моль старое пальто в ветхом шкафу. — Прости за то, что наговорил тебе тогда, — осторожно подает голос парень. — Ты все правильно сказал, — резко отвечает Ли, не отводя взгляда от экрана. Снова эта неловкая, удушающая тишина — как же она раздражает. А во всем вина Джисона, все это глупые чувства, появившиеся буквально из воздуха. Из-за свой наивной глупости они оба сейчас не в лучшем положении, нужно срочно что-то предпринимать, пока их мнимая дружба хоть как-то держится. Пока Хан витал в своих мыслях, Ли уже успел открыть бутылку вина и сделал пару глотков прямо из горла, передавая её в руки другу. Ему нужно собраться с мыслями и набраться хотя бы напыщенной храбрости, поэтому, отпив несколько глотков жгучей жидкости и почувствовав легкое головокружение, говорит: — Я уже нашел квартиру, к концу недели перееду. Минхо резко поворачивает к нему голову и с недоумевающим взглядом смотрит на друга, который бегает глазами по всей комнате, смотрит куда угодно, но не ему в глаза. — Что ты сказал? — переспрашивает Ли, в надежде услышать что-то другое, но не это. — Я уже давно принял это решение и думаю, будет лучше нам жить отдельно, — спокойно говорит Хан, но внутри еле сдерживается, чтобы не зареветь — эти слова даются ему не просто. — Ты сможешь нормально устроить личную жизнь, и я не буду жужжать на ухо своими нотациями. Так будет лучше, — тихо добавляет он, будто убеждая самого себя: — Определенно. — К чему это все, Сони? — спрашивает Ли после минуты молчания. — Я же сказал, — снова делая несколько глотков вина, говорит Хан как можно более равнодушно. — Почему ты не можешь быть со мной честен? — внезапный вопрос заставляет Джи чуть ли не поперхнуться. — Я так долго ждал, и в момент, когда все вот-вот прояснится, ты сбегаешь? Ты не можешь этого сделать, ясно? — строго говорит Хо. — О чем ты, Минхо? — наконец-то он поворачивает к нему голову и встречается с глазами, что полны отчаяния. Джисон чувствует, как колотится его сердце, угрожая тут же выпрыгнуть из груди и, упавши на пол, разбиться к чертям собачьим на мелкие осколки. Он больше не выдерживает таких эмоциональных качелей, еще немного — и ему будет просто тошно смотреть на такое обожаемое лицо друга. Тошно не от его вида, а от своей ничтожности, от того, какой он жалкий и безвольный даже в своей голове. Не может справиться со своими мыслями и чувствами, дать им отпор, собрать в кучу и запереть на ключ в длинном ящике вместе со своими мечтами и желаниями. Соленая влага уже подбирается к глазам, а ком в горле из невысказанных чувств начинает давить с новой силой, перекрывая доступ воздуха в легкие. Прекрасно, теперь он еще и от гипоксии мозга умрет — зашибись, ничего лучше и придумать нельзя. Но внезапно, пока он скрывается от реальности в потоке своих мыслей, Минхо уже придвигается к его лицу и кладет свои руки тому на плечи. — Прекращай сводить меня с ума, я уже не понимаю, что ты чувствуешь, — шепчет он в самые губы, обжигая хмельным дыханием. И тут же накрывая их своими, прижимает худенькое тельце к своему. Он медленно и тягуче сминает пухлые губы Хана — как же долго он мечтал это сделать, сколько снов с их участием он видел, просыпаясь глубокой ночью от вожделения, ломившего его изнутри. Хан на несколько длинных секунд замирает с приоткрытым ртом, но, оценив ситуацию, тут же вклинивается в процесс. Он охотно отвечает на долгожданные ласки, томительно облизывает чужие губы с привкусом красного полусладкого и осторожно проталкивает язычок в горячую полость рта Хо. Их тела льнут друг к другу, словно после длительной, невыносимой разлуки, словно они понимают, что просто предназначены быть вместе, но их хозяева тянули время, отрицая свои истинные чувства. — Почему тогда?.. — начинает Хан, пытаясь отдышаться после поцелуя, пока Ли руками продолжает сминать его талию и вырисовывать узоры на спине, но тот сразу же перебивает его. — Мне нужно было разобраться и понять, что со мной не так, я изо всех сил пытался не вестись на поводу у чувств, ведь, поддавшись и открывшись тебе, я мог потерять все, что у меня есть — тебя, — Джисон в шоке глядит на друга и не может поверить собственным ушам: он, похоже, совсем теперь не может доверять своему организму; будет неудивительно, если проснувшись, все это окажется сном, спектаклем подсознания. — Я так долго пытался заменить тебя другими, но у меня ничего не получалось. Каждый раз, когда, напившись, я ревел тебе в плечо о том, что меня никто не любит и я никому не нужен, я лил слезы из-за отсутствия чувств ко мне лишь одного человека — тебя. Сейчас Минхо выглядит как никогда честным, от него исходит такое блаженное тепло, в которое хочется завернуться, как в плед, уснуть и никогда не просыпаться. Если бы все это сейчас оказалось сном, Хан предпочел бы никогда не просыпаться и пересматривать его как старую кассету с одним единственным мультфильмом, как в детстве. — Мы все это время жили под одной крышей и пытались убежать друг от друга… — самому себе не верит Джи. Минхо снова чувственно льнет к другу, покрывая мелкими поцелуями, словно касания мотыльков, все его лицо и шею. Хан хихикает от щекотки, шея у него всегда была слишком чувствительной, но подается вперед, полностью отдаваясь во власть остатков разума, что рассеивается под ощущением чужой кожи на своей. Минхо крепкой хваткой цепляется в талию младшего, словно тот — воображаемый образ его подсознания, что вот-вот исчезнет, стоит мягкому свету Луны из окна осветить бледными лучами его облик. Он, придерживая Джи за затылок, аккуратно укладывает его на постель, нависает сверху и, не прекращая нежных ласк, стягивает мешающую футболку младшего, а затем и свою откидывает куда-то на пол. Жар их тел быстро распространяется по помещению, температурой своей нагревая воздух, дышать становилось все труднее, но ни один из них не желал прекращать этого чувственного вальса из горячих касаний и влажных поцелуев. Ли спускается все ниже, целуя и слегка прикусывая нежную кожу шеи, плеч, оставляет красные метки, что будто бы кричат «моё!», на бледной коже груди. Очерчивает кончиком языка ареолы сосков и поочередно вбирает их в рот, причмокивая и млея от тихих стонов удовольствия сверху. Джисон изворачивается на постели, будучи потопленным в этих любовных ощущениях, испускает томные вздохи, впутывается пальцами в каштановые волосы Ли и после того, как довольно сильно тянет их в порыве чувств, слышит утробный стон, довольно хихикает. У Хо уже дрожат руки от желания, захватившего его разум стальными тисками, он нетерпеливо стягивает остальные элементы одежды друга. Окинув взглядом утонченное тело под ним и задержав взгляд на ровном подрагивающем в ожидании члене, его глаза вмиг загораются. Он не думая припадает к истекающей эякулятом головке и, вобрав её в рот, начинает яро посасывать, опускается чуть ниже по стволу и возвращается обратно, толкаясь кончиком языка в уретру. Джи дрожит всем телом, кое-как сдерживается, чтобы не начать толкаться бедрами в чужой рот, но Ли предусмотрительно припечатывает их своими руками к постели. Хо наконец-то нехотя с громким, пошлым чмоком отрывается от члена друга, словно от самой сладкой конфеты в своей жизни, и тянется к нижней полке прикроватной тумбы, доставая бутылек со смазкой. Он снова нависает над младшим, устанавливая зрительный контакт, и, уловив решительный кивок и похотливые, жадные глаза, прижимается к покрасневшим губам Хана, делясь с ним его вкусом. Старший уже сидит без одежды, ловит на себе испепеляющий, жаждущий взгляд и распределяет смазку по сфинктеру и члену Сона. Первый палец, как и второй, проходит достаточно свободно, и Минхо поднимает на него скептический взгляд, немо спрашивая. — Я не такой невинный, каким ты меня считаешь, дорогой, — с искрами в глазах говорит Хан, гаденько улыбаясь. Ли добавляет еще два пальца и, только когда четыре уже свободно входили, а Джи извивался на кровати, как уж на сковородке, потому что он специально пытался не задевать простату и оставить все удовольствие для большего, обильно смазывает свой ноющий член и приставляет крупную красную головку к дырочке. Он плавно, томительно проталкивает член внутрь парня, оттягивая момент блаженства, словно не хочет бросить все и вдоволь насладиться чужим телом, втрахивая его в матрас. Член Хо уже внутри, меж горячих, сокращающихся стеночек, Джи нетерпеливо ерзает и пытается сам двигаться в погоне за удовольствием, но Ли быстро остужает его пыл звонким, но не сильным шлепком по бедру, после которого тот хнычет, но принимает свою участь. Старший начинает плавные толчки, невольно шипя под нос — даже после растяжки Хан внутри достаточно узкий. Он приподнимает одну его ногу, укладывая ее себе на плечо и не прекращая движений тазом, покрывает икры и голень влажными поцелуями. Страсть витает в воздухе, пробирается в легкие и, словно веселящий газ, затмевает сознание, заставляет парней сильнее льнуть друг к другу. Возбуждение окутывает их жаркой волной, заставляя Хана закинуть обе ноги на плечи Ли, а старшего — двигаться быстрее и размашистее. Джи изнывает под сильными толчками Хо, выгибается в спине, словно струна арфы, на которой играл его друг, а вместо мелодии инструмента льются громкие стоны и рваные вздохи. На их телах уже проступают капельки пота, волосы становятся влажными, а вены на руках вздуваются от напряжения. Хо не прекращает таранить чужой зад, обеими руками хватается за такие аппетитные и манящие половинки и, оттягивая те в разные стороны, открывает себе вид на растраханное колечко мышц, что свободно пропускает в себя его достаточно большой член. Он завороженно смотрит, как его член пропадает внутри Хана, и слушает, как пошло хлюпает смазка, и будто впадает в транс. В данный момент Хо жалеет, что у него нет возле себя телефона, потому что хочет записать на диктофон эти ангельские стоны такого похабного чертенка и слушать их вместо музыки, идя в университет, на парах, перед сном. Желание течет по их венах, распространяется по организму и затмевает здравый рассудок, сейчас оно ими правит. — Ну же, агх-м… быстрее, — стонет Джи, прерываясь на стоны блаженства. Минхо уже и сам на исходе, но начинает двигаться еще быстрее, срываясь на дикий темп, в котором кроме высоких стонов Хана и шлепков их тел друг о друга ничего не слышно. Джисон мечется по постели, не зная, куда себя деть; оргазм вот-вот грозится вырваться наружу, приятная нега судорогами пробивает тело, он прижимает ноги к своему животу, тем самым меняя угол проникновения. Сейчас член Хо каждый раз беспощадно проходится по его простате, каждым своим движением будто бьет током и окунает в бездну сладкой истомы. — Боже! Ах-мм, Минхо! — буквально кричит в преддверии оргазма Хан. — Ещё! Да, вот так! Минхо с животным оскалом делает несколько безбожно глубоких толчков и, слегка придушив Джи за шею, изливается глубоко внутрь одновременно с тем, как член младшего рвано подрагивает, кончая на его живот. После он безвольно падает рядом с парнем и прижимает его дрожащее тело к себе, не обращая внимания на бардак, который они устроили. — У нас есть то, чего нет у Волан-де-Морта, — говорит Гарри из экрана телевизора. — Да? — спрашивает Рон. — То, за что стоит сражаться, — заканчивает Поттер под сигнал отбывающего поезда. Парни на постели, что ранее пытались отдышаться, улавливают конечный диалог фильма и заливаются звонким смехом. — Самое эпичное завершение секса в моей жизни, — вытирает слезы, выступившие из-за смеха, Минхо. — Интересно, под какую сцену я кончил? — с задумчивым выражением лица спрашивает Джи. — Ах-ха-ха, ну, наверное, под «то, что мы теряем, все равно к нам вернется, хоть и не всегда так, как мы ожидаем», — передразнивает голос девушки из фильма Ли. — Я пойду попробую пудинг, — Хан подхватывает реплику, заученную наизусть, и парни снова взрываются смехом.