Дворы

      Куромаку прикрыл глаза, глубоко вдыхая и спокойно выдыхая, пока ветерок вновь выбил прядку из когда-то (часок назад) идеальной причёски. Вечер был крайне приятен, тисками вытаскивая из головы все «прелести» рабочего дня. Нет — даже недели, а не дня.       Тёплый ветер разгоняет все плохие мысли       А может, из рациональности разума это вытеснила небольшая порция алкоголя. Иногда трефовому королю крайне не нравился дар убеждения бубнового… Данте стоял здесь же, положив одну ладонь на плечо Куро, вторая была в кармане шорт. Предложение погулять не то чтобы было неожиданным — единение с природой третий высоко ценил, иногда (ну, как это, всего лишь иногда…) забывая о своих и без того небольших обязанностях. Пошёл ведь Куромаку на поводу этого тунеядца… Ещё и опоить себя позволил. Будет бурчать по этому поводу обязательно, пусть лёгкое опьянение скорее дарило почти неощутимое, приятное головокружение и расслабленность в каждой мышце тела. Деградация мозга… Да и не дети они, в кои-то веке, можно себе позволить разок в месяц?       От нас пахнет алкоголем, ведь мы уже выросли       И даже это не всё интересное.       Самое интересное то, что Куромаку понятия не имел, где они. Ночью. Вдвоём. Шастают по каким-то дворам, и Данте не даёт расчётливому парню даже подойти к какому-то из них, чтобы потом на картах это место найти… Философ всё говорил про то, как это романтично, приятно и интересно. Куромаку был мало с этим согласен, и всё равно шёл подле третьего.       Сегодня снова потеряемся в ночи где-то       И будем думать, каким сюда нас занесло ветром       — Вот представь, дорогой Куромаку…       Неторопливый размеренный голос звучал над самым ухом, вопреки всему здравому смыслу завораживая. Разум кричал, что не стоит ему вестись его воздействию, но в итоге Куро просто принял факт того, что ему приятно слушать этот тон настолько, что даже воображение пыталось оживать: всё же Данте всегда рассказывал о чём-то, видимым лишь его сознанию.       — …за всеми этими окнами…       Третий аккуратно обхватил острый подбородок Маку, приподнимая и другой рукой показывая на чернеющие глазницы-окна домов. Куромаку мелко кивнул, невербально показывая, что всем своим естеством внимает.       — …люди наверняка спят. Ничего не делают, видят сны, может, страшные… Зато мы тут.       Маку крайне смутно понимал, что именно хочет донести до него Данте, но кивнул: да, да, был сюрреализм небольшой в том, как тих спящий город и интерес того, как по-разному сейчас идёт время для них — гуляющих, и для видящих сны людей. В большинстве своём.       Мы живём, когда все спят и видят лишь кошмары       Наверное, сейчас поддатый мозг решил, что, вообще-то, в этом общем спокойствии вокруг что-то смутно приятное было. Возможно, он даже готов погулять подольше. Завтра ведь не на работу, пусть свои биоритмы и не хотелось сбивать… Сейчас Куро обрёл то редкое спокойствие и отстранённость от всего, вокруг даже собаки не лаяли, что часто являлось вспыхивающим в груди раздражителем, мимо в основном компании подростков, Куро, всё равно не впадал в недовольство: рядом бубновый король, который свои успокаивающие (и будто немножечко укуренные хипповские) веяния распространял на площадь, как ради шутки в своей же голове треф постарался подсчитать, вокруг них диаметром приблизительно в три километра двести шестьдесят два метра. А раз второй был в самом эпицентре…       Никто не хочет идти домой, пока в душе пожары       И только вместе их тушить мы можем, заливаясь       — Да. Прекрасно.       Как бы он не хотел, вышло всё равно сухо. Ну не умеет Куромаку импонировать эмоциями (даже не особо-то хочет), не сказать, что Данте так уж эмоционален, но по нему и без того было отлично понятно даже не столь эмпативному Куро и то, как тот доволен, и то, как тот благодарен… Тепло рядом с ним — во всех смыслах. И это тепло более, чем чувствуется интуитивно.       А вот непроницаемо-лицый в своём спокойствии треф так не умел. Буби, кажется, и не возражал, но чёрт знает, что вообще происходит внутри философа, пусть и кажется, что там одно блаженное ничего.       Куромаку, неспешно идя с ним вперёд и наблюдая краем глаза, считал это предположение неверным на все сто процентов. С Пиком так уже просчитался, и что же в итоге? В итоге липнет этот самый Пик к валету треф сродни репейнику!       В плане эмоций себя Куромаку пока мастером не считал, и этот просчёт, который ранее казался не таким уж упущением, теперь старается заполнить. Обильное количество проверенных на качество книг по психологии уже заказано.       Но сейчас ни одной из них не было под рукой или в уме: Куро попросту не знал, что же сейчас ему делать. А ему сделать что-то надо, ибо в их отношениях треф был уж слишком пассивным… Во всех применимых под это слово смыслах. Но именно сейчас, да и вчера, и позавчера на все проявления романтики и заботы, что уж говорить о ласке, со стороны Данте, второй отвечал что-то даже для него крайне сухое.       Ему это мало нравилось. Думать о том, что может испытывать сам Данте, даже не хотелось.       Ты хочешь от меня тепла? Малыш, я постараюсь       Куро допускал мысль, что именно это и привлекало в нём бубнового, но явно же это может надоесть. Такого Куромаку вообще не хотел. Но очень сложно с этим что-то поделать — мало того, что хоть какие-то мысли об этом не приходили почти, так и когда те всё же соизволяли появляться, Маку неистово краснел, язык не поворачивался, голосовые связки иррационально напрягались, как и горло, зато ни звука не вылетало.       — Приятный вечер.       Да. Ничего лучше сказать не мог, но идти в абсолютном молчании не нравилось совершенно, было бы куда легче с нескончаемым потоком цитат, который Данте решительно прекратил (горло пересохло) час-полтора назад, когда в голосе послышались сиплые нотки.       Буби перевёл глаза на Куромаку, безмятежно улыбаясь и просто кивая. На это треф почти разозлился — ну разве сложно было хоть пару слов сказать? Должен же Данте знать, что сложно второму просто брать и болтать не по делу! Или без темы, чётко определённой темы. Вот если бы надо было обсудить природу волос Данте, например, или его химический состав…       — Очень. Весна весьма приятна не так ли?       Внутренние проклятия сошли на нет, уступая место лихорадочным мыслям о продолжении беседы. А ведь обычно они были великолепно структурированы.       — Скоро будет много грязи, — всё же в своей манере ответил треф, вздыхая.       — И ручьи.       — Да… и ручьи, — впрочем, против приятных ручейков Куромаку против не был, — которые размоют промёрзлую землю, преобразовывая в грязь.       — Ищи меньше минусов. Вредно.       Куромаку хмыкнул. И говорит ему это клон, который в жизни не съел ничего полезнее винограда.       — Хорошо, хорошо, постараюсь. Только не путай минусы и факты.       — Факт — ты очень мил, когда пьяным пытаешься что-то доказать. И когда краснеешь после любого комплиментов.       Второе наверняка уже было сказано из нынешних наблюдений. Куро и сам почувствовал на лице жар. А ещё ему крайне не нравилось давящее ощущение желания ответить чем-то милым. Точнее, даже понимание необходимости в этом. Но, опять же, совершенно переклинило… Поморгав немного и подождав пару метров, которые они прошли, второй, всё же скоро сообразив, наклонился, еле разглядев только-только начинающие распускаться бутонов неких голубеньких цветочков, усеивающих все дворы в их районе где-то в серединке весны. Его, всего один, Куромаку и сорвал, суя под нос Данте и поправляя очки.       — Это вполне понятная реакция на слова о симпатии.       Третий довольно улыбнулся, принимая и вертя в пальцах маленький подарок, но глаз не сводя с Куромаку.       — Ты прав, дорогой Маку. Я рад, что наши организмы устроены именно так.       — Ещё давление поднимается. Поэтому меньше такого говори.       Данте спокойно посмеялся, на время прикрывая глаза и вплотную прижимаясь к Куро боком, легко чмокнул в щёку, а потом и в губы, заставляя далее краснеть.       — И-и действий поменьше!       — Чш, чш, хорошо, я понял, красавчик.       — Данте.       — Даже «красавчиком» нельзя?       — Нельзя.       — Самыми строгими бывают те, которые наиболее нуждаются в снисхождении…       — Не нужно мне снисхождений… Данте, убери руки.       — Ты слишком строг.       — Вовсе не… Руки!.. Ладно, я понял… Где мы вообще?       — Не знаю.       — В каком это смысле — не знаю?       — В самом прямом. Я за тобой шёл.       — А я за тобой! Ищи теперь дорогу обратно!