Детство искалечил алкоголь

      Мечтать не вредно — с самого детства твердили ему. Что кровные родители, что позже в детством доме. Молодой миллиардер и так поддерживал уют, частоту и хорошее проживание здесь, в их огромном доме, в котором и сам жил когда-то, поэтому грех было вообще жаловаться, да вот только прекрасно осознавал несбываемость своей крохотной мечты. Мечты о складном, красивом большом инструменте. Мечты о том, как он проводит рукой по струнам, стараясь чуть шире расставить пальцы на том или ином аккорде. О том, как хотя бы раз сыграть что-то самостоятельно. Но эта маленькая грёза не имела никакого будущего, поэтому мальчишке пришлось забросит её где-то в глубину своего сознания, и лишь иногда, в холодные и одинокие вечера перед какими-то действительно важными праздниками, он вспоминал о ней, кусая губу, обнимая себя самого руками. Чаще всего это были ночи перед памятными датами: дни рождения его биологических родителей или же его самого. Он помнил их. Помнил всё, хотя о прошлом не говорил никому. Воспитательница даже как-то в шутку назвала того партизаном.       Но случилось чудо. То, что не ожидал никто из них. Усыновление. Этого милого мальчишку под руку с собой увёл сам Сергей Разумовский.       — А Вы... Почему Вы решили забрать меня оттуда? — осторожно задаёт вопросы, всё ещё не осмеливаясь переходить на "ты".       — Ну... Тут много причин. Возможно, мне было просто до чёртиков одиноко, — кусает губу Разумовский. Этого сам парень не видит, однако чувствует. Оба волнуются и переживают слишком уж сильно.       Вдох. Его новую жизнь можно было описать именно этим словом. Он словно бы, после долгой-долгой комы, от холодного сна очнулся и сделал первый самостоятельный вздох.       Она пришла к нему резко и слишком неожиданно, однако Сергей не давил. Выделил красивую, огромную комнату, большую кровать, множество техники. Старался хоть как-то понравится. И это выходило. Они нашли общий язык скоро, как только Лёша осмелился приходить на их маленький совместный ужин. Стол, домашняя кухня, множество блюд, а также пусть и одинокий, но счастливый взгляд. Разумовский, как-то даже потом признался, что по началу боялся сделать какие-то простые блюда и спугнуть. А также говорил, что это были его первые попытки в нормальном рационе питания, потому ибо до тех дней он лишь пил газировку и выживал на энергетиках. Но у него появился стимул. Тот самый смысл жизни, который тот так долго искал. И нашел ведь! Нашел в этих очаровательных веснушках и мягких русых кудрях. Нашел в человек, которого потом захотел назвать своим сыном. Нашел в заботе. В заботе о себе и другом.       Про маленькую мечту Сергей узнает не сразу. Лишь только путем долгих разговоров на счёт подарков к праздникам тот слышит просьбу об обычной классической гитаре. Самой дешёвой.       — Так, Лёша, тш! Я миллиардер, не забывай, — улыбается, подхватывая того под руку, — Собирайся, мы едем выбирать тебе её!       Макаров светится. Буквально. Улыбка не сходит с лица ещё долгое время, а глаза горят игривым огоньком интереса и желания. Желания играть и заниматься этим всё время. То самое чувство восторга и мечты, что так долго пряталась внутри, и засияла яркими красками уже спустя пару минут нахождения в магазине.       — А можно... Вот эту?       Она. Самая красивая, интересная, привлекательная. Притягивает взгляд сразу же. Макарову думается, что это судьба. Она темная, почти и не бросается в глаза многим людям. Именно поэтому он и заметил её.       Разумовский кивает. Дальше уже идёт покупка чехла, медиатора и каподастра, но это уже было второстепенным. Счастье забурлило ещё в тот момент, когда тот понял, что теперь инструмент в руках действительно его.       В тот день Разумовский впервые увидел у человека слёзы счастья.       В тот день Леша впервые назвал того «Папа..».

***

      Научится играть было тяжко. Правильно зажимать баррэ — ещё сложнее. Запомнить всё расположения аккордов и играть всеми пальцами — вообще нереально. Однако парень справляется. И даже пишет сам.       Это случилось в один из тусклых вечеров, когда на улице бушевала метель, а сердце требовало любви и ласки. Разумовский входит в комнату, повинуясь чужому зову.       — Ты... Хотел бы знать о моем прошлом? — чуть застенчиво спрашивает мальчишка, тупя взгляд в пол. Разумовский присаживается, кивая, — я могу иногда останавливаться, потому что бой тут довольно сложный, но... Но именно он подходит под всё это.       Макарову даже не надо вспоминать, уже давным-давно написанный и выученный наизусть текст. Он и сам будто бы перед глазами видит всё, что было с ним. Каждый день, каждое событие, каждый адовый момент.       Глубокий вздох.       Начинает.       — Пол заплеван, в посуде плесень... Папа, прошу, проснись! — прикрывает глаза, чуть жмурясь. Не попадает по аккордам. Волнуется. Никогда не играл перед Сергеем ранее, — Ты дал слово, что в день воскресный мы в парке покормим птиц!       Вздыхает. Играть становится чуть легче. Он не смотрит на отца и пытается видеть перед собой образы прошлого, стараясь и правда раскрыть перед ним всю душу, всё страхи, что тот чувствовал каждый день.       — Пап, ну почему ты снова пьян? Ну как же я? — тянет.       Припев. Двигает рукой быстро, перепрыгивая с лада на лад. Поет о свиньях, нелюдях, видя в них своих же родителей (хотя, скорее, их даже и родителями назвать нельзя. Лишь люди, благодаря которым он появился на свет) Это... Тяжело. Очень тяжело. Он хочет прикусить губу, заплакать, но, естественно, не сделает. Продолжает. Закончит историю во что бы то ни стало!       Куплет про мать. Он не видел её слишком уж часто, та всегда пряталась в родительской комнате, периодически водя туда разных мужчин. Им с сестрой приходилось затыкать уши, чтобы не слышать всего, а позже рты, когда те двое снова ругались. Однако даже воспоминания о ней заставляли хрупкие ресницы задрожать. Слезы уже стали комом в горле.       — Поножовщина, крики, кома, как весело взрослым быть! — открывает глаза. Ярость и печаль вырываются наружу вулканической лавой одних эмоций, — С глаз долой меня заприте в комнате - вам же так проще жить!       Голос дрожит.       — В детский дом дорога мне заказана, в дверь давно звонят! — он не смотрит на самого Разумовского, а куда-то - даже не в стенку - в п у с т о т у. Будто бы обращается именно к ней, к своей матери. Будто говорит именно ей все эти блядское слова, — Ну хоть раз вместо унитаза на прощанье, мам, обними меня!       Первая слеза скатывается по щеке.       — Не отдавай меня!...       Больше не может. Он просто больше не может! Он вложил в эту песню кучу сил, времени и эмоций и именно сейчас, когда остаётся один припев не может закончить её из-за слез, что катятся по щекам.       Но продолжает. Отыгрывает припев.       Гитара падает из рук с громким звоном. Он обнимает себя руками, шепча лишь «Детство искалечил алкоголь».       Обнять — значит спасти. Так всегда говорили Разумовскому. И он делает именно это. Прижимает мальчишку к своей груди крепко, самостоятельно чуть ли не рыдая. Сдерживается, только лишь чтобы говорить нормально. Потому что ситуация тронула душу. Потому что вся песня — его жизнь до детского дома. Как же они с ним похожи...       — Я люблю тебя, пап, — сквозь рыдания сипло произносит Лёша, а Сергей лишь обнимает того покрепче, хваля за прекрасную игру, много раз благодаря за то, что смог доверится.