Насмешка судьбы

Мрачное утро вставало над городом, над городом, который он не любил и презирал. Скоро солнце осветит соборную площадь, которая сейчас в этот час выглядела особенно пусто и неряшливо. Еще совсем недавно по этим камням в танце скользили маленькие ножки, позвякивая тонкими медными браслетами, взлетали руки, а гибкий стан соблазнительно изгибался. Он всегда знал, с самого первого раза, чем для него может обернуться эта дьявольская страсть — вечным проклятием и унижением. Острая боль пронзила центр лба, в том месте которым он бился о каменные ступени в напрасном желании заглушить болью невыносимое желание обладать девчонкой. Сегодня все должно решиться, он не мог больше ждать. Проклятая цыганка, демонесса, колдунья, существо с низменной натурой, но обладающая ничем непобедимой прелестью юности и красоты. Та, чьи юбки, взметаясь вверх, обнажали точенные лодыжки, которые он готов был целовать и боготворить. Он ненавидел этот город — свидетель своих страданий, он ненавидел этот собор, ради которого стольким пожертвовал, ненавидел самого себя. Прислонившись пылающим лицом к холодной шероховатости стены, священник почувствовал болезненный укол в груди. Что напомнило ему тот день, когда его настигли новости о смерти родителей. Это был холодный февральский вечер, ему передали полуграмотное письмо, в котором сообщалось, что господь призвал его милость барона де Тиршапа с супругой. Сообщение это вызвало острую боль в груди, он никогда не любил отца, и уж тем более не любил его жену — женщину слишком молодую, чтобы быть его матерью, но которую он все равно величал матушкой. Он помнил как она брезгливо поджимала губы, стоило ему попасться ей на глаза, и помнил, каким ледяным презрением окатывал его отец в те мгновения, когда они находились с ним наедине. До него доходили слухи, изрядно романтизированные наивным крестьянским воображением о красавице-чужеземке, которую его отец привез из Испании, и от которой если верить все тем же слухам Клод происходил. Она умерла в родах, отец был в ярости, как говорил болтливый кастелян, настолько что чуть не утопил сына, но был отговорен от этого шага священником. Мальчику дали имя, но не оставили выбора, он должен был принять со временем сан. Отец отослал его в раннем возрасте и все успехи сына его совершенно не радовали, потом появилась матушка — маленькая белокурая девушка, с надменным видом и злыми глазами. Он был уже подростком и кое-что понимал, знал, что она не может родить ребенка, все беременности заканчивались выкидышами. Они с отцом объездили все святые места, где она пила из чудотворных источников и давала обеты во всех соборах Богоматери. Но вот, прошлым летом, сразу после паломничества в собор Богоматери в Реймсе матушка понесла, в январе она смогла разродиться здоровым мальчиком. Клод воспринял эту новость с облегчением, теперь-то отец не станет чинить препятствий его постригу. Ведь по мере того как все попытки произвести на свет законного наследника терпели неудачи, старший де Тришап задумался о том, чтобы сделать наследником нелюбимого сына. Теперь это было ни к чему. И все же, сообщение о том, что отец и мачеха скончались от чумы, почему-то отзывается болью в сердце. Он думал о младенце, который остался сиротой в краю где бушует страшная болезнь. Как можно быстрее он выехал домой, где по приезде узнал, что родителей уже похоронили, а малютку-брата согласилась взять на попечение семья мельника, — все решилось наилучшим образом и без всякого его участия. Сердце уже не болело, но все равно мучительно сжалось при виде малыша Жеана, такого прелестного, очень похожего на мачеху, но без её надменности. Малыш был мил, словно херувим. Клод полюбил его сразу, достаточно было одного взгляда на спящего бутуза, которого держала своими красными руками толстая мельничиха. Состояние семьи было расстроенно, из скудной наличности он больше половины оставил мельнику с наказом хорошо заботиться о брате. Оставшихся средств, хватило бы на дорогу в Париж, но он почему-то решил поехать в Реймс дабы взглянуть на тот собор, который подарил маленькой мачехе ребенка, но не смог уберечь от черной смерти. Он оделся как светский человек, и это было непривычно, езда верхом давалась с трудом, но все же он решился пуститься в путь. Странные мысли роились в голове, в какой-то момент он всерьез стал думать о том, чтобы отказаться от сана, отказаться от карьеры в Церкви, оставить преподавание. Вместо этого он мог вернуться домой, заняться делами, попытаться спасти имение, воспитывать Жеана, смотреть как он с каждым днем становится все больше похожим на мать. Но это все пустое, он чувствовал жар призвания, опаляющий его душу. Он выбрал служение еще в детстве, когда не встречал сочувствия в единственном родном человеке. Вера спасала, вера возвышала, вера дарила успокоение. Выдающиеся способности сделали его доктором четырех факультетов Сорбонны, а рвение истинного христианина обратило на него внимание самого епископа Парижского. Скоро он будет рукоположен и как ему прозрачно намекнули получит место в соборе Парижской богоматери. Он молод, перед ним открыты блестящие перспективы, что может предложить мир, когда у него есть Церковь? Реймс встретил его снегом с дождем, слякотью узких улочек. Он без труда нашел собор Богоматери, который показался ему лишь бледной копией Парижского собрата, хотя был старше и архитектурно совершеннее. Но ему не хватало мистерии, рока, проклятий парижских бродяг и истового благочестия старых богомолок. В реймском соборе была гармония и красота законченности, парижский же был символом обещания, обещания рая и ада одновременно. Разочарованный и успокоенный Клод собирался в тот же день покинуть Реймс, у него оставалась пара экю из наследства и тех средств, что были выделены ему лично епископом. Но погода ухудшалась, лошадь на которой он приехал выглядела изнуренной, казалось у неё не было сил даже заржать. В квартале от собора он нашел просторный постоялый двор, договорился о ночлеге и корме для своей кобылы. Самому ему есть не хотелось, поэтому, даже не заглянув в обеденный зал, Клод сразу прошел в маленькую комнату на втором этаже. Здесь пахло сыростью, хотя служанка зажгла камин и неловко оправила сбившееся на постели покрывало. Оставшись в одиночестве, он упал на колени и стал истово молиться, горячий шепот возносился к небесам, он молил об упокоении отца и мачехи, и том, чтобы Жеан был здоров и сумел пережить весну, и конечно же он молил о том, чтобы Господь направил его. За все 20 лет своей жизни он не знал сомнений и соблазнов, даже в раннем детстве его не влекли забавы и детские шалости, в юности усердным учением он сумел обуздать взбунтовавшуюся плоть. Он не поддался настроению своих однокашников и не присоединился к бунту школяров. Он отдал себя всего Богу и науке, и ни о чем не жалел. Так отчего же сегодня, находясь вдали от Парижа в сырой комнатушке постоялого двора им овладело странное смущение? Он вспомнил матушку, до замужества её звали Аньес де Галль, дочь соседа по имению. Она прятала под эненом свои чудесные волосы и умела когда хотела улыбаться так, что Клод был готов упасть перед ней на колени и целовать её маленькие ножки. Но с ним она была дерзка, даже откровенно зла, он догадывался, что она нашептывала отцу по его поводу, с её влиянием он также связывал то, что и без того скудный денежный поток из дома превратился в тоненький ручеек. Если бы не покровительство учителей и позже епископа, то он бы не смог закончить курса, ему перестало хватать даже на бумагу и перья, не говоря уже о книгах. У него получилось все преодолеть. Доказать всем, что обладая светлым умом и упорством, человек с божьей помощью способен восторжествовать над обстоятельствами. Но сейчас в его смятенной душе родилось сомнение, что если он ошибается? Влияние мачехи на него доказывает, что он не лишен плотских желаний, а нежность, испытываемая к новорожденному брату, свидетельствовала о том, что он не чужд родственных чувств. Быть может он зря лишает себя мирских радостей? Он знал о порочности некоторых клириков — это его возмущало, вызывая в душе бурю отвращения. Клод полагал, что принимая сан, ему следует принимать и другие церковные правила, целибат — священен. Теперь же нечистые мысли о мачехе затуманили разум. Телесная реакция не заставила себя ждать, он ощутил, как восстала его плоть, тот слабый уд, который, казалось, был подчинен еще в период влажных снов. Он не мог прибегнуть к рукоблудию, но постарался отвлечь себя мыслями о муках святых, о том как в святого Себастьяна впивались стрелы римских язычников, или о том, как святая Агнесса осталась непорочной будучи проданной в лупанарий. Агнесса! Его пылкое воображение нарисовало Аньес де Галль, одетую только в свои белокурые волосы, она лежит на ложе трепетная и беззащитная, и это он, тот самый посетитель лупанария, который пытается её изнасиловать. Глухо закричав, Клод вцепился обеими руками в волосы у висков, боль немного отрезвила его. Рывком он встал с колен, накинул на себя еще мокрый плащ и почти бегом вышел из комнаты. В коридоре он увидел худого паренька с ворохом серых простыней,. — Эй, послушай, — окликнул его Клод. — Да, господин, — парень с виду золотушный хиляк хитро улыбнулся ему. — Ты знаешь, — Клод колебался, — ты знаешь где я могу найти девку на ночь? — Конечно, господин, — ухмылка стала шире, — а какие вам по душе? Мясистые, тощие, посветлей или потемней? — Мне нужна блондинка, невысокая, — он сделал паузу, — не мясистая. — А, ну, так я знаю одну. Беленькая, ходит чисто, правда, слишком худа, поэтому дела у неё неважно идут… — Не имеет значения, ты можешь меня отвести? — Смочь-то могу… — золотушный выразительно на него посмотрел, — 5 су! — Да, Ваша милость! — парень открыл ближайшую дверь и небрежно закинул туда простыни, — идемте. Прохвост проворно вывел его из постоялого двора и куда-то повел петляющими, узкими улочками. Вот он уже стучит в обшарпанную дверь, которую открывает кривая на левый глаз старуха. — Чего тебе? — Я привел к Пакете одного знатного господина, — важно отрекомендовал себя паренек, Клод при этом поморщился. Холодный воздух сделал свое дело, его нижняя часть больше не беспокоила, и ему все меньше нравилась идея встречи с этой девушкой. Но старуха открыв дверь, буркнула: «У себя», — и быстро растворилась в темноте. Клод поднялся по скрипучей лестнице наверх, следуя за своим провожатым. Лестница заканчивалась щелястой дверью, в неё и постучал паренек. Дверь широко распахнулась, на пороге стояла невысокая, очень стройная девушка. Клоду показалось, что они примерно одного возраста, действительно блондинка, правда оттенок был не такой холодный как у покойной Аньес, более медвянной или это игра свечного пламени? — Салют, Пакета, — паренек широко улыбнулся — Здравствуй, Жан, — приятный голос, девушка не выглядела так как полагалось выглядеть уличной девке, напротив, кажется, она даже оробела. — Встречай гостя… — Дальше я сам, — Клод решительно отстранил его от входа, вручив несколько монет, — позволите войти сударыня? -Да, месье, — она посторонилась, пропуская его. Комната оказалась неожиданно большой с камином и здесь было гораздо чище чем на постоялом дворе. Если бы он не знал куда пришел, то решил бы, что это жилище добропорядочной вдовы. На широком столе лежало какое-то шитье, покрытое искусной вышивкой, к его изумлению в массивном подсвечнике горели настоящие восковые свечи. Обстановка хоть и скромная была не лишена своеобразного изящества, на стене висел гобелен с изображением охоты. Пока он осматривался, Пакета помогла ему снять промокший плащ и повесила его сушиться к огню. Теперь она стояла чуть поодаль и задумчиво склонив голову смотрела на ночного гостя. -Я… — у него пересохло в горле, он совсем не знал как надо себя вести в подобной ситуации, — Ты ведь знаешь зачем я пришел? — она кивнула и слабо и улыбнулась, — Так вот, мне нужно знать сколько? — Один ливр и можете остаться на ночь. — Хорошо. Она подошла к нему и встала так близко, что он почувствовал её запах, она пахла лесом, мягкой землей и сладостью прошлогодней листвы. Он сглотнул, когда девушка взяла его за руку и повела к кровати, её рука была теплой, его ледяной. Клоду казалось, что он погружается в холодную воду, в их имении протекала небольшая речушка, где он вволю купался во время недолгого пребывания дома. Вот и теперь воздух словно загустел, движения стали скованными, он почувствовал, что начинает задыхаться. Пакета остановилась и посмотрела на него. — С вами все в порядке? — её голос звучал участливо. — Да, да, все хорошо, — Клод разозлился на себя за эту слабость. В следующее мгновение он притянул к себе девушку и впился в её губы поцелуем, та обвила его шею руками и приоткрыв губы проворным язычком проникла к нему в рот. Он резко отстранился, непристойная ласка ничем не напоминала те поцелуи, которые он в ночном бреду дарил покойной Аньес. Девушка слегка подтолкнула его к кровати, он не двинулся с места, что-то было не так, что-то глубоко неправильное. Это блудница не хотела его, ей просто нужно было отработать щедрое вознаграждение. Он заметил, что несмотря на молодость у неё появились первые морщинки в уголках глаз, а возле рта залегли глубокие складки. Когда она улыбалась видно было, что ей не хватает зуба в уголке рта. Она выглядела очень худой и возможно не здоровой, и у неё ничего не было общего с высокородной Аньес де Галь. — Постой, — он сглотнул, — разденься и распусти волосы. Та понимающе кивнула и стала не спеша снимать с себя простое платье с нижней рубашкой. Волосы распустила в последнюю очередь и они медовой волной накрыли её хрупкую фигурку. Он наблюдал за ней сидя на кровати. Сложена девушка была превосходно, небольшая крепкая грудь, гладкий живот, округлые бедра, маленькие ножки. Внезапно он почувствовал, что желание вновь подступает к нему, его плоть восставала, по венам словно разлили жидкое пламя. Пакета помогла ему раздеться, и он как дитя покорился ей, послушно снимая одну вещь за другой. Затем она уложила его на спину, а сама села сверху, близость их была торопливой, испытав мгновение острого и мучительного наслаждения, он бесславно окончил любовную схватку. Пакета накрыла их обоих стеганым покрывалом и легла рядом. Первым его порывом было уйти, заплатить этот проклятый ливр и уйти, обратно в ночь, но тепло и приятная тяжесть лежащей рядом женщины были слишком притягательны. Он подумал о Боге, о святой католической церкви, которая как верная невеста ожидала его. То, что он согрешил с этой блудницей на удивление мало волновало, он еще не был рукоположен, а в близости ему не открылось ничего такого, за что можно было отказаться от священства. Суетливая, нечистая игра двух разгоряченных тел, ничего сверх того, он знал, что никогда больше не захочет повторения этого опыта. Пакета между тем задремала, Клод отодвинулся от неё. Хорошая кровать с крепко натянутыми струнами, давно он на такой не спал, ему приходилось довольствоваться жестким ложем школяра, и лишь изредка удавалось поспать на перине. Он еще раз обвел взглядом жилище проститутки: просторная комната, неплохо обставленная, с большим камином и свечами. Наверное, она знавала лучшие времена, а может быть у неё все еще был богатый покровитель. Как она дошла до такой жизни? Он откинул с её лица спутанную прядь волос, девушка мгновенно проснулась и потянулась в нему своими теплыми ласковыми руками, но он остановил её. — На сегодня хватит, гаси огонь. Она встала, подошла к столу, задула свечи, потом подбросила в камин дров и снова нырнула под одеяло. Клод обнял её, так было теплее, кроме того ему нравилось как пахли её волосы. Девушка потерлась щекой о его грудь и притихла. Он продолжал её обнимать, нежно как сестру, в этом объятии не осталось похоти, ему хотелось убаюкать её, утешить. Через некоторое время он почувствовал, что она плачет и это совсем не удивило его. — В чем дело, дитя мое? — он не заметил, как взял отеческий тон, каким говорил с ним старый священник в детстве. — Ничего, — она всхлипнула, — мне просто стало грустно. — Такое бывает, — он крепче обнял её, — что тебя расстроило? — Ничего, — некоторое время они лежали молча, — скажите, если бы у вас была дочь как бы вы её назвали? — У меня не будет дочери, — он вздохнул, — но у моего брата может быть будет, я надеюсь, он назовет её в честь матушки, Аньес. — Какое красивое имя, — она смотрела на него. — Да, красивое, — с удивлением он понял, что образ Аньес де Галь больше не волнует его. От этого на душе стало легко и радостно, он понял, что Господь освободил его от этой постыдной привязанности, — Анье значит непорочная. — Я слышала про святую Агнессу, — послышался слабый голос девушки, затем после небольшой паузы, — мой покойный отец был менестрелем. — Правда? — Да, его называли Гиберто «серебряный язык», он умер когда я была совсем маленькой, — очередной вздох, — матушка научила меня некоторым его песням, у меня неплохо получалось. — Может быть споешь? — он сел и посмотрел на неё — Я давно не пела, — она проворно вскочила на ноги и быстро накинула на себя сорочку, — но я попробую. Она затянула балладу о рыцаре, влюбленном в розу, и её голос действительно был хорош. Высокий, чистый и звонкий, он заполнял комнату, тесня тишину ночи. Клод зачарованно смотрел на Пакету, которая в это мгновение казалась ему ангелом ступившим на землю. Под звуки её пения хотелось плакать, он подумал о крошке-брате, о том, что ему возможно не пережить этой весны, о покойном отце, и как ни странно о собственной матери, которую он никогда не видел. Говорили, что у неё была пугающая экзотическая красота, почти черные волосы и огромные карие глаза. Кастелян уверял, что она была дочерью испанского дворянина, которая до беспамятства влюбилась в его отца. Но от старой кормилицы он слышал другую версию, будто бы матушка была простой крестьянкой, красивой, но бедной как мышь, что жила она с отцом во грехе, за это Господь покарал её, наслав родовую горячку. От неё ничего не осталось, даже имя — Жанна, было не её, просто так её представили слугам, но было ли это имя настоящим — неизвестно. Голос Пакеты становился выше, Клод любовался ею, и тут непрошенная мысль кольнула холодной догадкой. Что если его мать тоже была проституткой, девкой, которую берут в поход, дабы солдаты не скучали на привале. Он поежился, Пакета закончила петь и вопросительно смотрела на него. — Это было прекрасно, — хрипло произнес Клод, торопливо одеваясь. — Вы не останетесь на ночь? — Не сегодня, — вынул кошелек и отсчитал ливр серебром, — вот, как условились. — Благодарю вас, — она скромно потупила взор. Он не стал целовать её на прощание, просто нацепил высохший плащ и в темноте спустился с лестницы. Оказавшись на улице, он глубоко вздохнул, посмотрел на черное небо и осенил себя крестным знамением. Он прощал себе эту ночь, так как знал, что это ничего не значит, возможно, дьявол будет искушать его воспоминаниями о Пакете, но Клод был уверен, что наконец-то обрел покой. Искушение — это часть жизни монаха, он сможет с ним справиться, больше никакой белокурой красавице не удастся его отвратить от Церкви. Повинуясь вдохновению, он тут же у двери в жилище блудницы упал на колени, чтобы произнести заледеневшими устами пламенную благодарственную молитву. И вот теперь, в предрассветной тишине Клод думал о проклятой девчонке, которая совратила его бессмертную душу, ввергла в бездну сомнений, осквернила нечистыми желаниями. Он вспомнил то как её пытали, и то как он ножом резал собственную плоть, разрываясь от сочувствия, похоти и странного удовлетворения, словно то, что делали с цыганкой было единственно правильным решением. Не будь он так малодушен, то смог бы побороть эту нездоровую страсть, как это было уже однажды… Теперь же поздно. Над Парижем вставало хмурое утро. В Роландовой башне заворочалась затворница, ей приснилась дочь, малютка Агнес. Во сне она держала её в своих объятиях и любовалась солнечными бликами на розовых щечках. Кто был её отцом Пакета не знала, ей очень хотелось, чтобы им оказался тот щедрый господин, которого привел к ней Дени, слуга из постоялого двора. Это был бледный и пылкий юноша, настолько неопытный в любовных делах, что ей пришлось взять все в свои руки. Она еще пела для него, потом её пение предназначалось только для малышки Аньес. Жаль, что он не мог быть её отцом, она поняла, что в тягости как раз в утро того дня, когда они встретились. Возможно, отцом был Ману — её старый любовник, которого за месяц до этого вздернули на площади. Не важно, кто отец, малютка в любом случае давно сгинула, оставив свою несчастную мать с глубокой раной вместо сердца. Проклятые цыгане, особенно та девка Смеральда, которая наглыми танцами и бесовской козой наводила порчу на горожан. Гудула сжала прутья решетки, ну, ничего скоро эту дрянь повесят! И поделом, она будет молиться, чтобы милостивый Господь направил маленькую мерзавку в самое пекло. С этими мыслями затворница опустилась на колени и сложила руки в горячей молитве.