Всё, что тебе когда-либо нужно было сделать.

Обычно Эш начала негодовать, если бы ей пришлось провести субботу на работе, но сегодня, ещё до её пробуждения, шёл дождь. Если это между сортировкой книг в задней части единственного книжного магазина Нокфилла или ожиданием, что она бросит всё, чтобы держать Бена дома и развлекать его, она знает, что будет делать — Ты знаешь, что я тут нашёл целенький лист «марьиванны» в конце книги? — спрашивает Сал, внося ещё одну коробку с подаренными книгами из задней комнаты. Он ставит её ей на колени, где она уже открыла свою собственную коробку, а затем присоединяется к ней на полу. — У кого-то там была закладка, не приклеенная на бумагу или что-то в этом роде, просто. Лист. Он тоже был древним, я попытался поднять его, и он рассыпался. — Теперь мы никогда не узнаем, на что похожа старинная травка, — Эш встряхивает её с притворным сожалением, когда она изучает книгу о самопомощи. Предполагается, что они сортируют пожертвования и выбрасывают все, что слишком повреждено, чтобы продать. Этот, кажется, в хорошем состоянии, но Эшу все еще трудно представить, что кто-то его покупает. — Кстати, что это была за книга? — Я думаю, «Сон в летнюю ночь»? — Прекрасно. Читайте в точности так, как задумал Шекспир. — Шекспир знал о траве? — Если оно было так, то это было бы то, на что он рассчитывал. Ты позавтракал? — Э-э… — Сал, кажется, поражён, затем делает паузу, на мгновение задумываясь. — Я… — Если тебе нужно хорошенько подумать, я чувствую, что ответ будет «нет», — фыркает Эш, с нежностью закатывая глаза. — Подожди, я сейчас… Она откидывается назад, нащупывая за спиной сумку, которую оставила на кресле-мешке, которым никто никогда не пользуется. Торжествуя, она достает пачку печенья, которую тайком вынесла из дома, прежде чем Бен успел потребовать, и бросает её Салу. — Лови! Он ловит печенье обеими руками, затем бросает ей обратно. — Они ТВОИ. — Я принесла их ДЛЯ ТЕБЯ, — поправляет Эш, случайно роняя их почти сразу же после того, как они попадают ей в руки. — Чёрт. Ты их разбил? Я приношу тебе печенье, а ты его ломаешь? Ужасные манеры, Фишер. Где ты вырос? В пещере? — В крошечный в горах, в нескольких милях от цирка, в котором тебя бросили, — соглашается Сал, вытягивая шею, чтобы осмотреть повреждения. — Прости. Они все сломались? — Думаю, всего парочка, — решает Эш, открывая сумку. — Но, к счастью, они всё ещё съедобны. Вот. Она протягивает ему половинку, запихивая свою в рот, прежде чем та успеет раскрошиться еще больше. Она знает, что мистера О’Лири сегодня не будет, но все равно наполовину ожидает, что он выскочит из задней комнаты, крича о том, что еда за книгами — это грех. Хотя магазин всегда закрыт по субботам — якобы для уборки и инвентаризации, — мистер О’Лири все равно обычно там. Он не делает никакой работы, он просто говорит Эшу и Салу, что делать, неодобрительно зависая рядом и выкрикивая исправления, пока он наблюдает за ними. Это первый раз, когда он заставил их самостоятельно выполнять техническое обслуживание после почти года работы на него. Он утверждает, что это для того, чтобы посмотреть, достаточно ли они компетентны, чтобы справиться с ситуацией в одиночку, но Эш подозревает, что он только что увидел прогноз погоды и решил провести выходные дома. Сал мгновение колеблется, затем кладет печенье на колено и расстегивает нижние ремни протеза. Порывшись в сумке в поисках термоса с чаем, который она принесла с собой, Эш делает глоток, затем передает его Салу, когда он будет готов. — Кстати, спасибо, — говорит Сал, доев печенье. Она видит его подбородок и нижнюю губу, но больше ничего. — Тебе не нужно было ничего мне приносить. — Я хотела, — просто говорит Эш. С тех пор как она обнаружила, что он любит сладости, она начала держать под рукой вкусняшки, которые, по её мнению, могут ему понравиться. Он слишком часто забывает поесть. И в любом случае, ей… …ей нравится давать ему что-то такое. Он всегда кажется удивленным.

***

— Как ты думаешь, мистер О’Лири не будет возражать, если я возьму это? Эш моргает, очнувшись от полудремы в кресле, протирает глаза и слегка встряхивает головой, чтобы прояснить её, прежде чем посмотреть, о чем говорит Сал. Он полностью снял протез — по-видимому, для лучшего доступа к их истощающемуся запасу печенья, уверенный в том, что дверь заперта, и ни один другой сотрудник не потрудится бросить вызов погоде, чтобы войти, если им не придётся, — и держит в руках действительно огромную книгу. Она выглядит достаточно толстым, чтобы, если бы он приземлился кому-то на голову, им повезло бы, если бы всё, что они при этом получили, было лишь сотрясением мозга. Она вытягивает шею, чтобы прочитать, что написано на корешке. Властелин колец. Сал, кажется, в восторге. — Я думаю, ты окажешь ему услугу, забрав её у него, потому что я не могу представить, чтобы кто-то ещё купил её. Это больше, чем моя голова, — честно говорит Эш. Она понятия не имеет, где он находит терпение для подобных вещей, но тот факт, что это делает его счастливым, означает, что, по её мнению, он должен иметь это. — Просто потому, что это все три тома вместе взятые, — уверяет её Сал, большим пальцем счищая грязь с обложки. — Это выглядит намного более интенсивно, чем есть на самом деле, сами по себе они похожи… книги разумного размера. Каждая из них занимает всего пару дней. — Он говорит, пару дней, — сухо повторяет Эш. — Например, как Франкенштейн должен был занять всего пару дней, или…? — Это заняло бы всего пару дней, если бы мистер Леон не продолжал отбирать его. Я мог бы закончить его меньше чем за три дня, если бы он оставил меня В ПОКОЕ- — Или если бы ты перестал читать во время урока, — предлагает Эш, хихикая, когда Сал поднимает на неё оскорбленный взгляд, явно преданный. — Знаешь, до этого, я думаю, ты ему действительно нравился… — Я ПРОЧЁЛ! Я прочёл всё, что он мне дал, мне буквально больше нечего было делать… — Ты мог бы сделать дополнительное задание. — Я не хотел делать лишнего. Я хотел почитать Франкенштейна. Мне должны были позволить читать Франкенштейна! Франкенштейн — удивительное произведение классической литературы, и любой другой учитель закрыл бы на это глаза, но только потому, что он был написан не по-французски, внезапно отвлекает. На чьей ты вообще стороне? — Это не игра о том, кто на чьей стороне, это всё равно что быть адвокатом д… — У ДЬЯВОЛА ДОСТАТОЧНО АДВОКАТОВ. Эш снова хихикает, когда Сал хмуро смотрит на неё. Очень редко можно увидеть, чтобы он был таким мелочным, обычно это её фишка. У Эш есть список мелких врагов, начиная с парня, который украл у неё три разных ластика в третьем классе и никогда не извинялся. Сал, тем временем, верит в прощение и забвение каждого серьезного проступка, когда-либо совершенного против него, но иногда у него есть точка преткновения — и по какой-то причине упомянутые моменты почти всегда являются вещами, которые никто другой не запомнил бы, а тем более не заботился о них. Она получает бесконечную радость от того, что слушает его, когда роли меняются, и он решил затаить обиду. — Адвокат дьявола, — снова ворчит Сэл себе под нос с большей ворчливостью, чем Эш знает, что он на самом деле чувствует. Она придвигается ближе к нему, чтобы одарить его парой драматически раскаивающихся щенячьих глаз, которые он отказывается признавать почти минуту, прежде чем с преувеличенным вздохом сжать её руку. — Думаю, на этот раз ты прощена. — На этот раз. — Но только на этот раз! — О да, только на этот раз. С этого момента я буду очень осторожна. — Обманщица. Настала очередь Эш выдохнуть преувеличенное оскорбление, заставив их обоих рассмеяться. — Я так понимаю, ты читал это раньше? — спрашивает Эш, кладя голову ему на плечо и глядя в книгу. Похоже, по стандартам в мягкой обложке за ним ухаживали прилично. Либо не читали слишком часто, либо раньше принадлежал кому-то, кому он нравился достаточно, чтобы относиться к нему хорошо. — О, да. У нас был очень старый экземпляр «Братства кольца», когда я был маленьким, и я думаю, что это была первая настоящая книга, которую я когда-либо читал. Она повела меня по пути… как это называется? — Задротов? — Задротов. Была одна библиотекарша, которая всегда была в библиотеке, когда бы я ни приходил, и когда я впервые подошел к столу, чтобы спросить, есть ли у них «Две Башни» — ну, в начале она продолжала спрашивать, не нужна ли мне помощь в чтении или что-то в этом роде, что было немного раздражающим, но в её защиту, мне было всего шесть. Я думаю, она просто беспокоилась, что я мог откусить больше, чем мог прожевать, и не хотела, чтобы я впал в уныние. Однако, когда она наконец поняла, что я прекрасно справляюсь сам, у неё было множество предложений по другим книгам, которые мне могли бы понравиться — «Дракула», «Буря», «Дэвид Копперфилд». Я провел там почти всё лето. Он слегка улыбается, словно вспоминая. — Я думаю, что они часто обсуждают это в клубе, — вспоминает Эш. Она не член Литературного клуба — это в основном внеклассное времяпрепровождение для студентов, чтобы поговорить об огромных книгах, которые они читают, и проектах, которые они делают, и она, безусловно, не подходит для этих кружков. Но Сал, вероятно, мог бы, если бы захотел. Сейчас он не учится ни на каких курсах, но она знает, что он обсуждает это в течение следующего года, и даже если он этого не сделает, он УМЁН. Их одноклассники это знают. Он прекрасно вписался бы в компанию ребят из Литературного Клуба. — Во всяком случае, я точно знаю, что им нравится «Властелин колец». Тебе стоит как-нибудь это проверить. — Я действительно посетил пару встреч, но… — в его тоне есть неопределенность, которую он приберегает для тех случаев, когда намеренно ведет себя дипломатично, но лично испытывает неодобрение. — Не соответствуешь стандартам? — дополнила Эш, удивленный и удивленный, как всегда, тем, насколько он вежлив, даже о вещах, которые ему не нравятся. — Я думаю, мы просто по-разному оценивали некоторые моменты, — заканчивает Сал, листая первые несколько страниц. — Я бы там не подошел. — Что, только потому, что тебе не нравятся те же отрывки из книг, что и им? Это кажется немного излишним. Они серьезно огорчали тебя из-за этого? — Не совсем книги. На самом деле дело не в… ну, в чём-то вроде них, я полагаю? Меньше самих книг и больше того, что они сами из себя представляют. — Что ты имеешь в виду? — Это как… — Сал хмурит брови, пытаясь понять, что он хочет сказать, его губы скривились в задумчивости. Одна из вещей, которую Эш любит в том, чтобы видеть лицо Сэла, заключается в том, что он бесконечно выразителен — за безмятежной нейтральностью протеза каждая черта лица играет активную роль в разговоре. (- Я бы с удовольствием как-нибудь поиграл с тобой в покер, — однажды заметил Тодд, когда Сал осторожно наносил перекись на порез над глазом. — Пиздец я бы тебя обчистил.) — Я заметил, что многие люди, которые читали эти книги, ведут себя так, как будто это делает их… лучше, чем люди, которые не читали, если это имеет смысл? Как будто это какой-то значок, говорящий: «Я умнее тебя, я глубже тебя, то, что я делаю ради удовольствия — настоящее испытание для тебя, но не для меня, потому что я в разы намного лучше тебя», и я ненавижу это. — Оу, — говорит Эш, слегка озадаченная интенсивностью, с которой он это говорит. Она знакома с тем, что он описывает, — она привыкла быть человеком, перед которым читатели любят чувствовать свое превосходство. Она не понимала, что кто-то, кто не был на той стороне, когда-либо замечал это, и тем более беспокоился об этом. — Это сводит меня с ума. Я хочу, чтобы больше людей читали то, что мне нравится, потому что это потрясающе, и я знаю, что многие из них были бы в восторге, если бы дали книгам шанс. Но потом я иду тусоваться с другими людьми, которые это сделали, и я слушаю, как они говорят об этом, и каждое третье предложение высмеивает людей, которые когда-либо читали только «Хоббита», или которые не знали неясных гребаных фрагментов эльфийских знаний, которые упоминаются в течение двух грёбанных строк в «Возвращении короля», или у которых есть трудности с пониманием некоторых языков или ссылок, потому что Толкин был профессором, и все его вещи написаны так же, — и я сижу и смотрю, потому что ты что шутишь надо мной? Неудивительно, что никто не хочет читать ничего нового. Люди, которые уже знают об этом, заставляют их чувствовать себя глупо даже за то, что они пытаются! — Верно, — говорит Эш, отчасти потому, что ЭТО правда — то, как ребята из Литературного Куба говорят о «Властелине колец», всегда звучало так, будто они из частной школы, и хотя для них это забавно, ей стало ясно, что это не для кого-то, кто должен работать, чтобы поддерживать свой средний балл- и отчасти это было подсказкой для Сала продолжать говорить. Необычно слышать, как он так подробно излагает своё мнение. Он обычно играет довольно близко к груди, пытаясь ладить со всеми. Странным способом возможность увидеть грань того, кем он на самом деле является, без преуменьшения, без масок, без подавления или замалчивания во имя того, чтобы сделать себя неконфликтным — как будто он не чувствует, что ему нужно сделать себя неконфликтным для неё — это заставляет её чувствовать себя… …ну… Это заставляет её чувствовать. — В конце концов, любой, у кого на лбу написано «Если ты не такой, как я, ты недостаточно хорош для моего хобби». — Аминь. — Типа- если отбросить в сторону, насколько это чертовски пафосно, я чувствую, что такое отношение полностью противоречит тому, что предполагала половина этих писателей. Шекспир? Его дерьмо не должно было быть высоким искусством, он просто писал пьесы для нормальных работяг, которые могли прийти в свободное время и получить удовольствие и угадайте, что? Они всё ещё были хороши! Что-то не обязательно должно быть направлено конкретно на богатых или образованных людей, или на какую-то одну группу людей, чтобы быть значимым, и вы могли бы подумать, что это может стать докозательством- но каким-то образом всё вывернули наизнанку. Они типа: «Это хорошо, это достойно, поэтому это делает её исключительно для нас», и изо всех сил стараются сделать это как можно более недоступным для кого-либо ещё. Никто не должен бояться что-то читать — ни Шекспира, ни Толстого, ни Толкиена, — вы не должны думать: «О, я недостаточно умен для этого», это истории. Они должны быть для всех, у кого когда-либо были эмоции, которые были у персонажей! Они должны заставить вас понять, что мы все просто люди, и мы всегда были людьми, они- Он замолкает. Эш ждёт. — Они предназначены для того, чтобы ты чувствовал себя менее одиноким, — наконец говорит Сал. И в том, как он это говорит, есть теплота, как будто нет ничего более важного, чем это, сила, как будто, если ему есть что сказать об этом, никому никогда не будет отказано в шансе почувствовать себя менее одиноким, и прежде чем Эш осознаёт свой выбор, она целует его. Сал издает испуганный звук, почти косоглазый, пытаясь посмотреть на неё, когда она отстраняется, чтобы дать им обоим возможность подышать- а затем его руки в её волосах, прижимают её к себе, когда она целует его снова, и снова, и снова.

***

— Так, просто любопытно, — говорит Сал некоторое время спустя, лениво просматривая описание на обороте альбома, в который кто-то засунул Листья Травы. — Но тебе приходилось сидеть слушивать мою болтовню, как… миллион раз до этого, и это был первый раз, когда… Его глаза метнулись к ней. Эш выдаёт дерьмовую ухмылку, шевеля бровями. — Хватит, — говорит он ей, подавляя смех, закатывая глаза и все еще каким-то образом умудряясь краснеть, как будто он не был у неё во рту двадцать минут назад. Эш хлопает глазами с любопытным жужжанием, как будто не может понять, ЧТО он имеет в виду, и расплывается в улыбке, когда он хихикает. — Просто… какая-то особая причина, по которой ты действительно сделала это? — Не знаю, — честно говорит она, слегка пожимая плечами. Трудно точно определить, что именно заставляет её набрасываться на Сала в такие моменты, как эти. Может быть, это сочетание разных вещей. Он просто будет сидеть там, полностью поглощенный чем-то, и когда он это делает или говорит ей об этом, бессознательная страсть, которую он испытывает, заставляет её хотеть поцеловать его абсолютно тупая. Он отдает всё, что ему дорого, на 100 процентов. Ей это очень нравится. — Иногда, когда мы разговариваем, я просто понимаю, что это преступление, что никто не целуется с тобой, — беззаботно говорит ему Эш, пытаясь снова рассмешить его, потому что она подозревает, что если попытается облечь свои настоящие мысли в слова, они выйдут неправильными. — Тогда я могу сказать какое-нибудь волшебное слово, чтобы заставить тебя поцеловать меня? — спрашивает Сал наполовину дразнящим тоном, который он получает, когда они шутят, забавляясь, любя, но все ещё немного неуверенно, как бы он ни пытался скрыть это. — О, конечно. — Да? — Вообще-то, два слова, — Эш склоняет голову набок с чрезмерно невинным выражением, которое она использует, когда делает что-то. — Поцелуй меня. Сэл слегка фыркает от удовольствия, закатывая глаза, когда она тащит его в объятия и позволяет грубо обращаться с собой.

***

Он никогда ни о чём не просит. В какой-то момент Эш это замечает. Он спокойно самодостаточен — продукт, как она подозревает, того, что он провел свои годы становления в доме, где был… ужасно неуютным. (Она не знает — по крайней мере, не уверена. Она редко видится с Генри, но замечает, что Сал, похоже, тоже, и это не кажется новым событием. Те несколько раз, когда она приходит, когда он дома, он всегда кажется спящим, и Сал всегда на секунду колеблется, прежде чем пригласить её в другую комнату.) Всякий раз, когда ему что-то нужно, если он может получить это сам, он это делает. Если он не может, он просто обходится без этого, как будто это никогда не было нужным.

***

Сал тихонько смеётся, просто быстрый смешок, который исчезает почти сразу, как только это происходит. Если это действительно что-то смешное, она увидит, что его плечи до сих пор немного трясутся, как будто он всё ещё хихикает по этому поводу, но не слышит ни звука, как будто он пытается сдержаться. Он просто… в общем, тихий. Дело не в том, что он застенчив — он ладит с людьми, даже с теми, кто ему не особо приятен, и, как известно, время от времени болтает без умолку — он просто говорит немного, и если говорит, то всегда негромко.

***

Поначалу он не особенно крупный — невысокий, худощавый, с обманчиво хрупкими на вид птичьими запястьями и тонкими руками, — но иногда… …его поза в целом немного сгорблена, и это Эш могла бы списать на привычку, на то, что он не замечает, что делает, но она или Ларри тоже не являются ярким примером… Но бывают моменты, когда она замечает, будто он втягивается ещё глубже, как будто пытается убраться с дороги. Он вообще не занимает много места, но, похоже, хочет занимать ещё меньше. Он изо всех сил старается сделать свое присутствие как можно более минимальным для всех окружающих. Держаться в стороне, вести себя тихо, никогда никого ни о чем не беспокоить, почти извиняющимся тоном, как будто он пытается загладить свою вину за то, что вообще был там. Он идет по жизни так, словно причиняет неудобства, и от осознания этого у Эш болит сердце. Она не давит на него. Она знает, что если она вообще даст ему знать это, он начнет пытаться скрыть это, а это последнее, чего она хочет от него. Единственная причина, по которой она всегда знает, что что-то не так, — это то, что он не замечает, когда случайно подает ей знаки. Она научилась хорошо угадывать, когда и как ему нужна помощь, и теперь может вмешаться, чтобы сделать это, даже не упоминая о проблеме. (Он всегда кажется ошарашенным, когда она это делает.) Он перестал протестовать, когда она что-то для него делает, что она считает шагом в правильном направлении. Прогресс идёт медленно, но это всё ещё прогресс. Она надеется, что со временем он привыкнет к мысли, что в его жизни теперь есть люди, которые хотят, чтобы он был в их жизни, и просьба о чём-то не отпугнет их.

***

— Эй, Эш? Она узнает этот тон, легкий, небрежный, и он используется только тогда, когда он нервничает и пытается скрыть это. Он знает, что на неё это не действует, и прошло много времени с тех пор, как она слышала, как он пытался- много времени прошло с тех пор, как у него были причины нервничать рядом с ней. Она слегка хмурится. Он всё ещё внимательно смотрит в другую сторону. — В чем дело? Он делает глубокий вдох. — Поцелуешь меня? Он задает это так, как будто это вопрос, как будто есть шанс, что она может сказать «нет», как будто это невообразимо самонадеянно с его стороны даже спрашивать. В этом есть что-то полушутливое, что она слышит, как он бьёт по всему, что он считает слишком честным, почти защитным- как при малейшем сигнале удивления, или юмора, или дискомфорта от своей публики, он может превратить это, превратить себя в шутку. Просто шучу, я бы так с тобой не поступил, я бы никогда не попросил такого человека, как ты, дать что-то такому, как я- Она бросается вперёд и целует его. Он издает слабый звук удивления, а затем облегчения, растворяясь в нем и отвечая тем же. — Всё, что ты захочешь, — говорит Эш, наконец прерывая поцелуй, всё ещё убаюкивая лицо Сала в своих руках. В том, как он смотрит на неё, есть что-то душераздирающе уязвимое — никакой защиты, ничего скрытого, никакой защиты и никаких шуток- просто странная смесь удивления, страха и желания, как будто в одно мгновение она дала ему всё, о чем он никогда не смел мечтать и надеяться, и могла бы вернуть всё это в одно мгновение. Там нет ничего, что могло бы его защитить. Она никогда не видела его таким беззащитным, как в этот момент, и если она позволит ему упасть, она знает, что он не сможет подняться. — Никогда, — думает она, и эта мысль гремит, ревёт и ПРОЖИГАЕТ её разум, когда она нежно прижимается еще одним поцелуем к его губам в молчаливом заверении. — Никогда. Она хотела бы, чтобы слова приходили к ней так же легко, как к Салу в такие моменты. — Всё, чего ты захочешь, — повторяет она, прижимаясь лбом к его лбу. — Всё, чего ты когда-либо захочешь, всё, что угодно, ты можешь получить. Всё, что тебе нужно сделать — это попросить.