Стигматы

Следующее письмо от Катарины пришло примерно через две с половиной недели после её первого ответного письма. Она отправила его с адреса своей близкой подруги, подписав конверт выдуманным именем. Внутри ничего не было, кроме сложенного пополам тетрадного листа, от которого пахло каким-то кремом и её любимым шампунем с манго. Кит-Кат написала, что будет ждать меня двадцатого числа в дискорде ровно в два часа дня по Гринвичу. Кажется, тогда я стоял с письмом в руках слева от выхода из почтового отделения, пытаясь сообразить какое же сегодня число. Мысли лениво расползались в разные стороны, как мои полудохлые улитки в террариуме. Все каникулы я провёл дома за компьютером, познакомившись с людьми из разных стран и городов в нескольких сообществах, посвящённых видеоиграм, окончательно сбив режим дня. Под моими воспалёнными глазами с полопавшимися капиллярами появились огромные мешки, я потерял около пяти килограмм и давно уже не принимал душ. Мне настолько было наплевать на свой внешний вид, что я вышел на улицу в растянутых заляпанных кетчупом пижамных штанах. Затянувшись айкосом, я окликнул девчонку на самокате и спросил у неё сколько сейчас времени и какое сегодня число. Она с ног до головы окинула меня оценивающим взглядом, и поморщив нос, с отвращением ответила на мой вопрос. Восемнадцатое число, четыре часа дня. У меня было достаточно времени, чтобы помыться, побриться, отоспаться и записаться в ближайшую парикмахерскую. Я продолжал стоять слева от выхода из почтового отделения, провожая взглядом удаляющуюся девчонку на самокате, и представлял нашу скорую встречу с Катариной. На следующий день после парикмахерской я отвёз маму на собрание анонимных алкоголиков и до вечера провозился с уборкой, избавившись от накопившегося мусора и кое-какого завалявшегося старинного хлама. На одной из полок с вещами я нашёл маленький прозрачный пакетик с сероватым порошком. Мне отдал его парень из параллели, когда мы переодевались на физическую культуру. Он попросил меня, чтобы я спрятал чёртов пакет. На следующий день этот парень сделал вид будто бы впервые видит меня, и нахмурив брови, выбежал из спортзала. После уборки мне некуда было идти, а тратить время на компьютерные игры порядком поднадоело. Я посмотрел время на мобильном телефоне, и заблокировав экран, швырнул его на заправленную кровать. Мать сказала, что после собрания заедет к подруге, поэтому вернётся домой позднее обычного. У меня оставалось около трёх часов. Я отказался от приёма каких-либо седативных препаратов, чтобы полностью сконцентрировался на учёбе и заботе о матери, но баловство никто не отменял. Я тысячи раз видел, как это делали другие парни из раздевалки. Оторвав маленький кусочек от тетрадного листа, я сделал из него маленькую лопатку и открыл прозрачный пакет с порошком, чтобы зачерпнуть немного сероватой дряни с помощью бумажной лопатки. Прислушавшись к звукам, доносящимся с улицы, я посмотрел в окно, чтобы убедиться, что там никого нет и никто из посторонних не ошивается у крыльца дома. Я вдохнул немного чёртового порошка с маленькой лопатки и через считанные секунды в моих ноздрях начало жечь. Растянувшись на кровати, я ощущал приятную дрожь по всему телу и слушал, как быстро колотится моё сердце. Я представлял наш разговор с Катариной, её голос и заразительный смех. Мне не хватало её, я чувствовал, как теряю себя, растворяясь во всей этой обыденности и бессмысленной скуке. Дотянувшись до плеера на прикроватной тумбочке, я воткнул в уши наушники, и слегка прикрыл глаза, с наслаждением слушая ремикс на трек американской группы, которую обожала Катарина: «Литий – я хочу любить свою тоску как прежде. Я не хочу, чтобы что-то воздействовало на меня угнетающе, и чтобы погибла моя жажда полёта. Только здесь, в темноте, я узнаю себя…» Я лежал с закрытыми глазами, слушая музыку и концентрируясь на дыхании, чтобы сбить частоту сердечных сокращений, этому меня когда-то учили на йоге. Во рту появился странный привкус, мой язык прилип к нёбу, а губы стянуло от сухости. Я открыл глаза и посмотрел время на телефоне, до возвращения матери оставалось меньше часа. Вытащив из ушей вакуумные наушники, я выключил плеер и поднялся с кровати. Остановившись у компьютерного стола, я взял с него жестяную банку с колой и поднёс к губам, но она оказалась пустой. Я посмотрел в окно на подростков, дурачащихся со шлангом для полива газона. Парни смеялись и понарошку боролись в траве, пытаясь отнять друг у друга шланг, светловолосая девчонка тихонько отошла к дереву, и принялась выжимать майку. Сквозь мокрую хлопковую ткань, прилипшую к её подтянутому телу, было видно небольшую грудь с торчащими розовыми сосками. Сжимая в пальцах банку из-под колы, я услышал, как кто-то стучит во входную дверь, ещё раз посверлив взглядом грудь девчонки, я вытер нос и вышел из комнаты. Я быстро спустился по винтовой лестнице, и поправив слегка разлохматившиеся волосы, поспешил в прихожую. Услышав знакомый голос, я открыл дверь и мне в руки упала моя мать, от которой за версту разило алкоголем. Она смеялась, и вцепившись свободной рукой в моё напряжённое плечо, посмотрела в мои ошалевшие от ужаса глаза и отпила из открытой бутылки немного джина. – За мной следят… мне так жаль, но я больше не знаю, что делать, – с трудом сдерживая смех, она прочистила горло. – Я плохая мать, у меня не получается заботиться о тебе, но я очень стараюсь… – Ты ведь обещала мне! – нахмурившись, я посмотрел на банку из-под колы, которая выскользнула из моих пальцев и покатилась к полке с обувью. – Никто не следит за тобой, и не прослушивает тебя, никому нет до тебя дела, кроме меня, но почему ты не можешь прекратить это? Что я делаю не так? – Прости, я не могу, – она поджала губы и слегка покачала головой. – Когда я смотрю на твоё лицо, я вижу твоего отца, только его… понимаешь? А тебя будто бы и нет здесь, тебя не существует, сынок. – Вот как? Я и не просил тебя заботиться обо мне, – осторожно положив её на натоптанный пол, я закрыл входную дверь и смахнул с щёк слёзы. – Я просил, чтобы ты завязала с грёбаным алкоголем! – Я всегда беспокоилась о тебе, – разлив на себя джин, она приподнялась и схватила меня за ногу. – В этот раз ты особенно постаралась! – вытерев глаза и освободив ногу от её пальцев, я поднял с пола банку из-под колы и повернулся к ней лицом у арки на кухню. – Пожалуйста, не заблюй ковёр. – Да как ты смеешь так разговаривать со мной? – она поставила бутылку на пол и перевернулась на живот. – Ты даже не представляешь сколько всего мне пришлось пережить чтобы защитить тебя от твоего папаши, а теперь ты поворачиваться ко мне спиной, да ещё и пускаешь сопли как девчонка! – Ага, – сжав банку, я прошёл на кухню и выбросил её в урну, спрятанную под раковиной. Я взял с сушилки самую большую кружку и налил в неё воду, затем остановился у стола наблюдая через арку за матерью, которая с эстетическим наслаждением потягивала тёплый джин. В этот раз она продержалась дольше обычного, и я верил в неё, цепляясь за крохотную надежду, что она переболеет и больше не вернётся к выпивке. У меня по-прежнему бешено колотилось сердце, жгло в ноздрях и покалывало в пальцах, которыми я сжимал кружку, вливая воду прямиком в глотку. – Да хватит уже глотать, этот звук начинает действовать мне на нервы! – судорожно выдохнув, она провела рукой по лицу, размазав по щекам растёкшуюся косметику, и искусственно улыбнулась. – Прости, я очень устала, нам всем будет лучше если ты ополоснёшь кружку и уйдёшь в свою комнату. Ей не нужно было повторять дважды. Из-за порошка мне было трудно контролировать своё поведение, от напряженного голоса матери я хотел лечь на пол кухни, свернуться в клубок и зажать руками уши. Мать не выбирала слов, но у неё отлично получалось ранить мои чувства, наверное, из-за этого у меня и сформировалось ущербное восприятие себя и окружающего мира. За все эти годы она ни разу не попросила у меня прощения за оскорбления в мой адрес. Завтра она проснётся, выкурит сигаретку, примет контрастный душ, и сделает вид, что ничего этого не было. Трудно представить сколько отвратительных мыслей мне пришлось растворить внутри себя, когда я принимал ванну, пытался заснуть, собирался в университет или готовил что-нибудь покушать. Меня одновременно захлёстывала любовь и ненависть к ней, но вместо того, чтобы сказать, что я чувствую в этот момент, я молча набрал воды в кружку, и проглотив тугой комок в горле, пожелал ей доброй ночи и поднялся наверх в свою комнату. Когда я захлопнул дверь, мать сквозь зубы выкрикнула моё имя, от нескрываемой злости в её голосе у меня внутри всё задрожало и сжалось. Поставив кружку на стол и проверив будильники на мобильном, я включил музыку, чтобы заглушить гневные крики матери. В фильмах и сериалах люди под наркотой расслабляются, смеются и безостановочно болтают, но мне было пиздец как грустно, я вжался лицом в подушку и кричал в неё от бессилия и отвращения к самому себе, пока не отключился. Отрицание. Истерика. Сожаление.

* * *

Я проснулся на пять минут раньше будильника, от сухости во рту мой язык прилип к нёбу, у меня чертовски щемило в груди и раскалывалась башка. Мне понадобилось некоторое время, чтобы заставить себя подняться с кровати, когда я спустился вниз матери там не было. Она оставила на полу пустую бутылку из-под джина и лёгкий кардиган, в котором она вчера вернулась домой от подруги. Перекинув грязный кардиган через подлокотник дивана, я представил, как она ничком лежит на полу в прихожей. Последний алкогольный трип, когда захлебываешься своими рвотными массами, или потеряв равновесие, разбиваешь голову о полку для обуви. Жалкая и глупая смерть. В два часа дня по Гринвичу в полусонном состоянии я сидел перед монитором, попивая кислый ягодный напиток и потягивая айкос. Катарина позвонила мне через пару минут и сразу же включила камеру. Она сказала, что двадцатого сентября её отец уезжает в соседний штат, чтобы помочь приятелю с расследованием одного крупного дела. Она похудела, прокола нос, постригла свои прекрасные светлые волосы и перекрасила их в розовый цвет. Мои сонные глаза смотрели прямиком в камеру, я старательно слушал её, пытаясь выбросить из головы образы умирающей от алкогольного трипа матери. Меня потряхивало, я потягивал через пластиковую трубочку тёплую воду из кружки и нервно облизывал губы. Катарина нахмурилась и спросила меня, что случилось, но я пождал губы и отрицательно покачал головой, чтобы не испортить момент. Она предложила мне приехать к ней и остановиться в каком-нибудь хостеле, пока её отец будет занят расследованием вышеупомянутого дела. Деятельность Эдриана не вызывала у меня никакого восторга и заинтересованности, я всё больше переживал, что Катарина по случайности проболтается ему про отца. Он запретил ей общаться со мной из-за дрочки по видеосвязи, забрал у неё мобильный телефон, компьютер и заставил удалить профили в социальных сетях, боюсь даже представить, что будет, когда он узнает, что мой отец держал в плену парней и наряжал их в собак. Моя мать продолжала выпивать. Она вдребезги разбила журнальный столик, когда узнала, что я купил билеты на самолёт и уеду из города на неопределённое время. Я беспокоился, что за прогулы меня выкинут из университета, поэтому выдумал бредовую историю про умирающего дальнего родственника, в которую разумеется никто не поверил, поэтому мне пришлось купить больничный. Я приехал к Катарине, остановившись в небольшом неизвестном мне хостеле под выдуманным именем. Мы много гуляли, катались на коньках, смотрели фильмы, болтали о всякой ерунде, играли в монополию и ходили за горячим капучино в её любимую кофейню, которая находилась в нескольких милях от единственного в городе океанариума. Пока Катарина была на учёбе я рубился с парнями в видеоигры, смотрел дурацкие ролики на ютубе, дремал, читал, либо зависал в социальных сетях. У меня никого не было, кроме моей ёбнутой наглухо матери и Катарины. Через пять дней я вернулся домой. Моя мать встретила меня в аэропорту, на ней были тёмные солнцезащитные очки и какой-то дурацкий цветной шарф, она сказала, что нисколько не сердится на меня. Однако, в следующий раз я должен буду предупредить её перед тем, как покупать визу и билеты на самолёт в другую страну. Можно подумать, что это что-то изменит! После этого я ездил к Катарине ещё несколько раз, прикрываясь на учёбе фальшивыми больничными и останавливаясь всё в том же неуютном хостеле, который спустя какое-то время я начал в шутку называть моим вторым домом. Эдриан смягчился, сделав вид, что позабыл о случившемся, и через пару недель после моего последнего визита разрешил Катарине проводить выходные с её близкими подругами. У родителей её лучшей подруги был большой загородный дом с садом, фонтанами, теннисным кортом и огромным бассейном. Пока все отрывались, выпивали, покуривали травку и плавали в бассейне, Катарина одалживала у девчонок мобильник и звонила мне в дискорд, уединяясь в уборной или в какой-нибудь из комнат. Её отец не догадывался, что мы до сих пор продолжаем общаться. Катарина никому не рассказывала обо мне, потому что боялась, что подруги проболтаются отцу и нашему общению придёт конец. Всё шло своей чередой – моя мать продолжала выпивать и ходить на встречи анонимных алкоголиков, пряча стыдливые глаза за тёмными солнцезащитными очками; я с прежним усердием занимался с репетиторами, пытаясь наверстать упущенное по учёбе; Катарина продолжала созваниваться и списываться со мной за спиной своего отца; безумная мать того пропавшего парня по-прежнему приходила к нашему дому и угрожала нашей семье расправой. Я не жаловался. Потом я вновь приехал к Катарине, она как обычно встретила меня у цветочных клумб, расположенных слева от кафетерия с завышенными ценами для туристов-новичков, и сказала, что это конец, её отец нашёл поддержанный телефон, когда она спала, и общался со мной от её имени. Катарина купила этот чёртов раздолбанный телефон на барахолке, чтобы иногда связываться со мной из дома, когда её отец уезжал за город с коллегами или задерживался на работе. Она сказала, что теперь Эдриан знает, что всё это время мы общались за его спиной. Он прочитал последнюю переписку на её старом аккаунте, ту самую переписку, в которой я скинул ей прямую ссылку на дурацкую статью о моём сумасшедшем отце с нездоровыми фетишистскими наклонностями. В это мгновение я смотрел на её светлый поблёскивающий парик с синими прядками, колыхающимся от лёгкого ветерка, кажется, я протянул руку, чтобы поправить её чёлку, а она разомкнула бледные губы и с горечью сказала, что любит меня, но это наша последняя встреча. Моё сердце разрывалось на части, я отказывался ставить точку, и пообещал Кит-Кат сделать всё, что в моих силах, чтобы её отец успокоился и перестал видеть во мне сына больного на голову психа.