Приемыш Богоматери

Во флигеле осенью прохладно: маленькая печка в углу комнаты едва справляется с тем, чтобы согреть пространство рядом с собой, не то что прогреть сырые деревянные стены. Любопытно, не боится ли она того, что от сырости могут испортиться её чертежи или другие картины, если она рисует что-то кроме архитектурных планов. Рисовала же раньше. Сыростью, впрочем, никогда не пахнет. Здесь всегда пахнет свежей бумагой, чернилами, в которых пачкаются руки, а иногда и щёки тоже. Пахнет чаем с травами, который заменил художнице пищу, пахнет старыми книгами, которые уже прочитаны много раз и которые просто жалко выкинуть. Здесь нет богатой обстановки, здесь вообще из обстановки только стол, мольберт, кровать и печь – идеальная творческая аскеза, словно своеобразная келья для монаха. Только молитвы совершаются не ложному богу, а идеям, от зацикленности на которых вряд ли спасёт атеизм. И всё же, здесь уютно, спокойно. Здесь нет шума, здесь тишина, но она не давит и не угнетает: действительно храм мыслей. Может быть, поэтому в его воспалённом сознании так часто возникает идея прийти сюда. У Ставрогина не было причины, настоящей причины, а не выдуманных поводов, которые ему самому кажутся слишком нелепым оправданием отвратительного (ведь у него не бывает иных) желания: просто увидеться. Просто. Не искать повод, не выдумывать новое издевательство, а явиться честно. Но честность, считал про себя Ставрогин, не доступна ему: обязательно он, осознанно или нет, найдёт способ извратить эту мысль, пропустить через свою сгнившую душу и очернить. Поэтому, только для безопасности, всегда нужно искать повод. – Знаю, что Вы увлекаетесь коллекционированием огнестрельного оружия, – Ставрогин с недавнего времени завёл привычку говорить сразу, не используя обходительные, ажурные фразы, чтобы издалека подвести к теме. – Мне хотелось одолжить один экземпляр у вас. Для дуэли с одним господином. Nicolas говорил это безразличным, спокойным тоном, потому как и относился к происшествию безразлично, его даже злило любое беспокойство, упрёки и ярость – смешили, но никакой другой реакции не было. У Алеси Кирилловой было странное, необычное по своей красоте лицо. В нём сочеталась детская непосредственность с тяжёлой мрачностью мыслей и переживаний, которые становились тем чернее, чем чаще и дольше она общалась со Ставрогиным. Сегодня он увидел эту сияющую черноту в глазах: какая-то идея сжигала, уничтожала её изнутри, и только в блеске глаз можно было заметить этот огонь. – Чаю? Кириллова кивает и убивает волосы от лица, стараясь проморгаться, сбить мысль. – Да. Сейчас сделаю, конечно. Она сегодня бледная, на лбу поблескивает испарина. Шатов, высунувший помятое лицо на звук открывающейся двери – кому надо на ночь глядя? Или сам кого-то ждал? – сказал, что ей нездоровится. – Да нет же. Это я Вам предлагаю, – Ставрогину объяснять непривычно. – Сидите. Вам с медом? Кириллова улыбается разом до ямочек на щеках, будто он очень смешной. – Ставрогин, вы отродясь чаю не делали. Сейчас возьмёте у меня битую чашку, губу пораните. Не дело это. Берите вон ту, с цветочком на боку, она хорошая. Алеся Ниловна встала рядом, все еще бедная, но все ещё улыбающаяся. – Сядьте, говорю, – Ставрогин брови нахмурил, плечом повёл. Знает он, где целые чашки стоят, запомнил за столько раз. Да и наливает только Алесе, сам пить не будет. – Вот, – действительно протянул ту самую чашку с цветочком. А сам подивился. Дурацкие хлопоты показались на короткий миг интереснее, чем разговор об орудиях убийства. Хотя убивать он не собирался. Совсем нет. Не теперь. Кириллова села, руки на столе сложила и перебирает пальцами задумчиво. – У вас выражение лица обеспокоенное. Так странно. Что слабость в человеке вызывает немедленное желание защищать. У вас. Я думала, вам это не близко, – она пальцы о чашку греет и отпивает немного неуклюже, пока Николай на нее не смотрит. А он стоит, и лампа очерчивает его профиль, губы, серьезно собранные размыкаются, он взвивается весь, хотя было бы с чего. – Вы считаете себя слабой и нуждаетесь в защите? – губы вздрагивают в усмешке. – Откуда Вы знаете, что чай не отравлен? Не отравлен, и не собирался он причинять вред, но любое уличение в благих намерениях хуже оскорбления и неизменно злит Nicolas. Он продолжает: – Шатов Вам не сказал, что я не вижу разницы между преступлением и помощью? Тогда вам говорю сейчас. – Вы меня не отравите, – усталое лицо Кирилловой искреннее. – Потому что уважаете меня. И мои идеи уважаете. Не стали бы исподтишка. Она пьет и немного расслабляется от горячего и сладкого. – Я чувствую себя плохо. Тело, голова, мысли. Это ли не значит слабость? А защита от кого? Только если последить, как за больной. Но это временно. Николай Всеволодович. Садитесь. – По-Вашему, нельзя отравить человека из уважения? Еще лучше разговор пошел, молодец, Ставрогин. Он пристально смотрит в глаза, слегка наклонив голову, отчего взгляд стал тяжёлым. – А коли скажу, что отравлено, значит, тоже можно, значит, не исподтишка? – то ли издевается такими вопросами, то ли правда интересуется, не понять по лишённому эмоций восковому лицу. – Как смешно, все хотят быть моими сиделками, а вы обратное предлагаете. – но не смеётся Николай, даже тон не весёлый. – Не исподтишка – можно, – Кириллова смотрит серьезно и открыто. – Я ведь доверяю вам, Николай Всеволодович. Если бы путем к высшему состоянию было бы убийство одним другого, я бы попросила вас. Но это похоже даже не на веру, а на язычество. Я сама должна. По-новому. – А, Вы всё в тех же мыслях, – протянул Ставрогин мрачно, прекрасно осознавая, что всё, что происходит с этой женщиной – результат его эксперимента и жажды изучения личности: как много надо, чтобы психика надломилась. – Вижу, отчего вам плохо. Идея съела. Она не хочет обсуждать со Ставрогиным свои планы на револьвер, поэтому щурится почти без смущения: – Нет, идея меня не ела. Мне двадцать семь, Николай Всеволодович. Для нерожавшей женщины это много. Недомогание усиливается. Врач так сказал. Сказал, и душевные болезни от этого могут быть. Но я не верю. Ставрогин двумя пальцами потёр переносицу. – Вы не уродливая, нашли бы мужа, забеременели. Вон, Шатов рядом живёт, – Николай зло смеётся и смотрит испытующе. – Смерть – это единственный способ победить страх перед жизнью? Или как там у Вас? – помнит он всё, но только услышать хочет. – Страшно себя убивать, оттого тянете? Алеся Ниловна блестит не совсем ровными зубами в улыбке, на Ставрогина смотрит с любопытством, видя в нем что-то новое, что-то изменившееся, какую-то слабинку, которой раньше не могла разглядеть. – Да, я слабая. Вы не о том спрашивали, а туда попали. Я хочу стать на место, где сама ответственна за творение и уничтожение. И кажусь себе атлантом, чья спина надломится от тяжести. Потому медлю. Нахожу себе какие-то отговорки. Мол, нужно еще сделать. Много, – она махнула рукой на чертежи, фыркнула носом. – Вы сказали, что все хотят быть вашими сиделками. Это звучит так же естественно, как: «все хотят от кого-то родить». Я – нет. Однако вы пришли, потому что беспокоились за меня. И потому что я вам нравлюсь. Здесь теории рушатся. Ей бы исповедником работать с такими глазами. Лицо Ставрогина становится злее, более острыми кажутся черты, а взгляд чернеет от мрачности мыслей. – Ваша теория происходит от того, творите вы или уничтожаете? Обжечься о холодный огонь Ставрогина легко, но Кириллова только объясняет, словно иноверцу: – Мы все творим и уничтожаем внутри той жизни, которую имеем. Нельзя жить, не творя и не уничтожая. В мелочах или по-крупному. Но мы не можем творить или уничтожать свою жизнь. – И вы хотите доказать, что это возможно? Кириллова кивнула с лицом спокойным и светлым. Может быть, это недостаточно высокая цель для Ставрогина, но для нее – да, потому говорит она негромко, отпивая остывший чай с горчинкой меда: – Но вы же не за этим пришли. – Какая разница. Теперь за другим, – Николай резко поднялся. – Пойдёмте, прогуляемся. Он усмехнулся как-то странно и фанатично. Но Кириллова не испугалась этого лица. – Почему нет. Она встала, проверяя себя на устойчивость в пространстве. Голова дурная немного, но в целом сносно стоит. Обувается, ботинки шнурует, поставив ногу в длинной юбке на ящик у входа, чуть хмурясь, выпрямляется, френч на рубашку с жилетом накидывает. – Пойдёмте. …И всё-таки хорошо было в Америке в штанах ходить, Ставрогин. Смотрю на вас – и зависть берет. Больше она ничего не сказала. Ставрогин привел её к мосту. К её мосту. К недостроенному, стоящему голым остовом из свай, железных балок, лесов и деревянных лестниц. И, не сговариваясь, они со Ставрогиным, словно лилипуты на Гулливера – лезут на этот мост. Николай подает ей руку, Кириллова подбирает и дергает юбку там, где особенно неудобно, но они поднимаются всё выше. И пусть бескрылым людям летать дано только так, карабкаясь, всползая вверх по собственным уродливым конструктам. Но они ползут. – Говорят, что осознаешь самое важное «за минуту до», – отдышавшись, говорит Ставрогин. – Да и вы говорили, что важно ощущение «камня над головой», который не может упасть. Так уроните его на себя сейчас. Под ними тяжелый железный остов, из которого торчат прибитые металлическими клепками – рамы будущего парапета. – Умереть хотите? Прыгайте, – он подводит ее за локоть к перекладине. – Сейчас же. Кириллова стоит на краю и рада, что шляпу дома оставила – ветер сильный, треплет тонкие прядки у лица. Она улыбается ласково, блаженно немного. – Николай Всеволодович. Это моё детище. Не нужно детям видеть смерть своих родителей. Даже если смерть – их решение, их воля – и их катарсис. Вы... – она ловит взгляд. Молчит, проникая в Ставрогина невозможными, внимательными светлыми глазами. Догадка осеняет её. Потому что только на высоте и возможна такая догадка. Шепчет: – Терять меня не хотите? – слова вылетают прежде, горячим, ненужным ответом у школьной доски. И стыдно, и голову в плечи втянуть хочется. И только для того, чтобы Ставрогин не отвечал – Алеся за щеку его берет и целует в губы. Николай губами не шевелит, даже глаза не закрыл, и во взгляде злобы больше, чем прежде. Потому что правда, а вместе с правдой есть всегда мысль о том, что он её искажает, что с желанием помочь неизменно будет следовать злобное стремление навредить. Да и не хочет он её близости, доверия, признания. Всё равно от этого и ей, и ему одна мука. – Прыгайте, – рык в губы, плавный толчок в перила. – А не можете сами, так составлю компанию. Сбросить Вас, может быть? Ну что ему эта хрупкая, худая девушка? Взял, поднял и переставил за границу моста. И сам перелез. Зрачки у Кирилловой расширились в мгновение, сердце бьется, бешеное, голове холодно, груди жарко. И от короткого мига, когда жесткие губы Николая почувствовала, пока руки были на ее талии сквозь четыре слоя ткани – чувствует, как голова дуреет. Страшно. И больно. И противно от своих чувств. – Ну? Вы же хотите смерти, – Ставрогин хочет достучаться до нее. А у Алеси Ниловны лицо светлое, умное, и, удерживаясь за перила, она поворачивается лицом к обрыву. До воды они не допрыгнут... Или дотянут? Расчеты несутся в голове длинными строчками, и голос Ставрогина не помогает – ... Хорошо здесь, – выдыхает она, задирая подбородок, изгибая белую шею. – Вот здесь-то жить и хочется. А впрочем… – она блестит глазами. – Если желаете вдвоем – идемте. – А, стало быть, уже жить хочется. Как же теория? – Ставрогин хватает её за руку, а другой держится за перекладину борта. То ли, чтобы сама прежде всего не сбросилась, то ли для того, чтобы и правда толкнуть. – Жить здесь хочется. Чем это «здесь» отличается от любого другого места? Обрыв есть? Смерть в затылок дышит? Чем? – глаза его блестят безумно. Дыхание в груди Кирилловой скручивает в ком. – ...А вы посмотрите, Николай... Всеволодович, – она кивает на реку, отражающую луну, на синее, лучше сапфиров – небо, на черные деревья над рекой, на ленивую вереницу рыжих огоньков вдалеке. Ветер налетает и качает ивы, блестящие под луной и звездами мелкими серебристыми листочками. – Вскоре и мосты, и дома из железных опор будут такие, что видно будет край мира, – договаривает очень нежно, со спертым выдохом. – ...А еще вы меня за руку держите. – На вопрос отвечайте, – не отстаёт упрямо Ставрогин, и если бы он верил в ауру, то сказал бы, что всё от него вокруг чернеет. – Чтобы столкнуть вовремя. – Так я ответила... – улыбка Кирилловой грустная. – Или вы не поняли меня? Точно. Вы всегда умнее были. – Так поселитесь у воды и смотрите на природу, если только в этом дело, – Николай начинает раздражаться и руку до синяков сжимает. – Хотите себя убить или нет? У Кирилловой слезы в глазах стоят предательские. А, поздно. Потекло с уголка глаза. Голос спокойный, тихий. – Хочу. Но не потому, что вы заставляете. Брови Ставрогина взлетают, а потом вдруг раздается смех. Сперва тихо, а потом всё громче. – Я? А не вы сами себе внушили желание о том, что непременно нужно убить себя? – он убирает руку, оставляя после прикосновения холод. – Ну, так идите домой. Никто у моста не держит и не заставляет. Живите, если только в моих приказах дело. Лицо Алеси Ниловны на секунду просветлело, в лунном свете зрачки стали уже, губы приоткрылись вроде, что-то сказать, но было заметно: передумала. Она уперлась руками в опору позади себя, локти упруго наверх, качнулась на каблуках – и оттолкнулась. Ветер поймал спертый выдох вместо вопля – а потом раздался громкий всплеск внизу. Ставрогин плохо помнил, как слезал с лесов и приставных деревянных лестниц. Надо же: забрались легко, будто и пяти минут не потребовалось, а слезал целую вечность. В первый момент думал прыгнуть тоже, но после мелькающих по темной глади кругов и пузырей – над водою возникла мокрая голова. Вместо того, чтобы пластаться в сюртуке с жилетом и туфлях в воде – стоило помочь Кирилловой вылезти. С лесов он спустился частично в пыли и мелу, частично – ночью было не видно – в мазуте, но ему было все равно. Соскользнув по влажному бережку к воде (как хорошо, что здесь не обрыв, здесь купались раньше, до начала строительства) – подает руку бредущей по бедра в воде Алесе. Дыхание у нее надсадное, за пазухой френча застрял крупный кленовый лист, а в голове – оставшаяся с августа ряска. Выбираясь, она поскальзывается на песке, чуть не подворачивает ногу, а ботинки на ней остались только потому, что были хорошо зашнурованы. Кириллова начинает смеяться. Ставрогин улыбается. Потому что лезет наружу страшное облегчение: не потерял. И противное противоборствующее чувство: даже сейчас не может извиниться перед ней. – Я рад, что вы не сломали шею. – Я даже почти о воду не ударилась. – Идёмте ко мне. Слышать ничего не хочу. Вас надо отогреть. А у меня ванна, печка. Идёмте. Не позволю обратно во флигель. Кириллова идет. Сначала рядом, потом позволяет поддержать себя за талию. Шок и усталость наваливаются, в груди и спине запоздало ноет от удара. Но ощущение парения не покидает ее до тех пор, пока мокрая голова не прислоняется к чуть теплому фаянсу ванны. Дальше она ничего не помнит. Ставрогин, проявивший во время того, как Кириллова была без сознания, и нежность, и аккуратность, и даже несвойственную ему сдержанность, надеялся, что на утро Алеся Ниловна ничего не вспомнит. Ни то, как он на руках вынес её из ванной, не обращая внимания на потупившую взгляд служанку, ни то, как переодел, стараясь сам не глазеть на наготу, в свою ночную рубашку. Но вместо благодарности первым делом услышал: – Вот так другие в вашей постели и просыпались, да, Николай Всеволодович? Встрепенувшись над столом, Ставрогин нервно откинул волосы, потом снова ими закрылся. – Я вас смутила? – голос Алеси со сна хрипловатый, с немного лукавой интонацией. – Вы много лишнего говорите, Алеся Ниловна, – отозвался-таки Ставрогин. Он сидел неподалеку, за рабочим столом, полностью одетый, будто собрался уходить. Кириллова села на постели, огляделась, оценивая обстановку, оценивая саму возможность, что Ставрогин был здесь, рядом с ней, потом цинично усмехнулась. – Это говорите мне вы? Про лишние слова и суждения. – Верховенского сейчас напоминаете, – заметил Николай бесстрастно. – Лежите спокойно, я распоряжусь о завтраке. Хотите кофе? Он задал вопрос, не поднимая головы от альбома с бабочками. На слова о Верховенском Алеся Ниловна промолчала. Сама с ним переобщалась в последнее время – и Ставрогину он, видимо, успел надоесть. И вместо исполнения указаний – встала, благо, рубашка прикрывала бедра – и подошла к Николаю, заглянула в альбом. Глаза распахнулись восхищённо, а потом забегали от одной иллюстрации к другой. Ставрогин, с легкостью игнорируя её ноги и вообще близость, хмыкнул: – Не туда смотрите. Не на крылья, – палец с овальным, красиво подпиленным ногтем указал на рисунке на голову бабочки. – Вот, где красота. Хотите ещё ближе посмотреть? Кириллова помедлила, потом пояснила: – Я смотрю на то, как отрисовано, – она слегка коснулась худого запястья Николая, чтобы он не закрывал рисунок. – Ваше увлечение впечатляет, Николай Всеволодович. Конечно, хочу. – Тогда идёмте, – Ставрогин руку отдернул и хмуро посмотрел на Кириллову. Он пересел за свой рабочий стол, где стоял микроскоп. На предметный столик аккуратно, почти не дыша, положил бабочку и стал настраивать окуляр, приблизив максимально к голове насекомого. Закончил и позвал Алесю. – Смотрите. Настоящая красота. Глаза его болезненно сияли, он смотрел на Алесю так, что подходить к нему могло показаться опасным. Взгляд был физически ощутим – и она провела руками по низу рубашки. – Моя одежда не успела высохнуть, наверно? – без нажима, с лёгким смешком. Утром драма на мосту казалась глупой. Но со Ставрогиным теперь было нелегко. Дома он весь скручивался в пружину, не желал явственно подпускать Кириллову к себе. Поэтому она просто наклонилась и стала смотреть. Смотрела долго и внимательно, не зная, как пользоваться микроскопом, отклонилась аккуратно. – Поразительно. Глаза такие большие и какие-то совершенно особенные. И ясно, что это глаза, но смотрит же она совершенно не как человек. У нас же луч, преломление, зрачок сокращается. А тут... Похоже на муху. Или на кузнечика. Я люблю смотреть на кузнечиков, когда они запрыгивают на меня на натуре. Но глазами, конечно, совсем не так, как через микроскоп! Ставрогин в ответ смотрел внимательно. Как будто не лицом к лицу, а тоже через линзу. – Странная женщина… – констатировал он, наклоном головы показывая своё замешательство. – Садитесь, если так. Смотрите еще. Николай уступил ей своё место, а сам на время вышел. Чтобы смотреть в микроскоп с места Ставрогина, Алесе все равно приходится приподниматься, в итоге она подкладывает под себя ногу – и так компенсирует высоту. Смотрит долго и с интересом, пальцами греет металл микроскопа. И к вернувшемуся Николаю поворачивается с улыбкой, сама уже не обращая никакого внимания на голое бедро. В руках у Ставрогина было платье, два тонких подюбника и нижняя рубашка. Не та одежда, в которой Кириллова искупалась в реке. – Держите. – Ставрогин, это сеточка. Такая тонкая. Похожая на ткань, на нити. ...Я про глаза её. О. Благодарю. Ловко встав, Алеся приняла одежду, отошла к незанятой софе – и просто разделась, не рассчитывая даже, что Ставрогину доставит какую-то радость – смотреть на нее. – Фасеточные глаза, да, вы правильно определили. Это своего рода сетка. – Николай задумчиво смотрел в окно. – Позвать служанку? Он повернулся только тогда, когда Алеся была уже в исподнем. – Зачем? – спросила Кириллова, ныряя руками в рукава, а головой в горловину, попрыгала немного, чтобы ткань опустилась, потом дернула платье вниз. – Просто застегните, где не достану. Давно – и именно поэтому не ношу платья. ...Есть предположения, как они видят? Фасеточные глаза. Ставрогин посмотрел на это всё и усмехнулся беззлобно, только к виску руку прижал, как будто голова у него сильно заболела. – Не носите платья, потому что некому застегнуть? – он подошёл со спины, аккуратно поправил пояс, который перекрутился, и стал застегивать пуговицы. – Да, поэтому. Блузку и юбку самой надеть легко, а платье – совсем нет. Так как… – Фрагментами, вероятно, видят, – ответил Ставрогин на её нетерпение. Алесе было явно непривычно ощущать себя под заботой чужих рук. Она коротко вздохнула и проговорила: – Это совершенно другая жизнь. Разум же должен соединить воедино то, что увидел глаз. Мы по-разному видим левым и правым глазом, но мозг соединяет это в единую картину. Как же бабочка? Ей нужно понять, куда лететь. Или цветы она находит иными органами чувств? Чувствует пыльцу? ...Или я путаю ее с пчелой. – Они ярче различают цвета и видят мир словно мозаику. Ну, как будто в калейдоскопе. Поэтому не только запах цветка важен, но и цвет, – платье застёгнуто, пояс идеально ровный, но Ставрогин не убрал руки, а только крепче сжал тонкую талию, и взгляд его стал отрешённым, словно вместо глаз у него стекло. Невидящим взглядом он смотрел в сторону. Будто на улицу глядел? Алеся наклонила голову низко, скосив взгляд в сторону окна, где покачивалась и шуршала на ветру зелень, медленно и спокойно положила руки поверх его. – Вам так проще, Николай Всеволодович? В платье. Привычнее. Важен внешний вид цветка, чтобы захотеть попробовать его? А я не цветок совсем. Трава полевая, – Кириллова сжала руки, зная, что сейчас он вырвется, но Ставрогин не вырывался. – Оскорбились, что я сказал это, когда вы в платье? – Николай сжал плотнее губы. – Оскорбилась? Нет, – Алеся смутилась. Никаких откровенных вещей не было сказано, но объяснять свои чувства всегда неловко. – Всем иногда хочется быть красивыми. Но я осознанно сделала выбор в сторону моей работы и идей. Платья не вписались. – Вы красивы в платье, в брюках и без ничего. Я просто сказал, что вам идёт. Это не значит, что внешний вид был решающим фактором, – чтобы успокоить Алесю, Николай погладил её по волосам, тон голоса был тихий, спокойный. Ему вдруг действительно захотелось, чтобы Алеся чувствовала себя в безопасности. – Вы меня окончательно смутили, Николай Всеволодович. Чтобы такой человек, как вы, красивый в понимании традиционном – мне это говорил... – полуобернулась Кирилова и окинула взглядом. – Мне кажется, я вас поняла. Что вы сказать пытаетесь. – А, если красивый, то и говорить запрещено? – Николай наклонился ближе. Полевая трава. Свежая, исцеляющая, живучая и такая прекрасная в своей простоте. Николай наклонился близко к лицу и провёл пальцами по щеке. Кириллова мотнула головой, отершись о пальцы. Он близко так. Это дико. Никогда не думала, что будет так со Ставрогиным стоять. Непослушные губы прошептали: – Вы намекаете на красоту внешнюю в бабочке. И вы красивы. Вам любой это скажет. Но вы боитесь, что внутреннее ваше ужасно. Вчера... Вы хотели страшного. Но мне страшно не было. Ставрогин нахмурился, вспоминая вчерашний вечер и мрачно усмехнулся, чувствуя, как холодные, цепкие пальцы вины уже тянутся к его горлу. Медленно отпустив Алесю, Николай отошёл на шаг и скривился в улыбке. Хотел бы улыбнуться, да не выходило. – Да, да, я почти Дориан Грей. Может, изуродовать лицо, и так будет легче, – он произнёс эту фразу тихо, будто обращался больше к самому себе, а не к Алесе. За окном шелестели деревья, вздох Кирилловой, с которым она попыталась начать фразу, чтобы разубедить Николая уродовать своё лицо, слился с этим звуком и пропал. Алеся промолчала, следя за Ставрогиным. Её собственное лицо – странное, ассиметричное, с длинным выразительным носом – свела незаметная судорога. – Полевые травы красивее цветов, а иногда и полезнее. Но вы лучше всех полевых трав, – Николай переключился в своих рассуждениях привычно резко, не мигая, он теперь внимательно рассматривал её лицо, заметив перемену. Голубые глаза Кирилловой были очень светлыми, их необычная форма придавала радужке особое сияние. Но в глубине жило что-то темное – принесенное самим Ставрогиным тогда, когда он бесконечно долго рассуждал с ней о смерти. – Алеся, – он протянул к ней руку. – Я много учил вас, но не тому, что нужно. Совсем. Вы лучше справляетесь с учительской ролью. Научите меня рисовать. Кириллова внезапно широко улынулась. – Действительно не умеете? – и ни в тоне, ни в голосе ни грамма упрёка, насмешки, только искреннее любопытство: учить самого Ставрогина. Ответа, впрочем, она не дождалась. Сильные руки подхватили её за талию, Николай перенёс Алесю к рабочему столу. Сел за него и, усадив Кириллову к себе на колени, на минуту уткнулся ей в плечо лбом. – Учите. Кирилловой пришлось ухватиться за край стола, чтобы не обрушиться всем весом на Ставрогина. Николай сильный, и сел монументально донельзя – её сердце нехорошо заходилось о того, что творил Ставрогин. Щеки на короткий миг обожгло. Поступал с ней вольно, как с иными приглянувшимися девушками там, тогда, в столице. А ведь она его товарищ, а не одна из... И почему только терпит его острые углы и безапелляционные требования? – Для начала. Карандаш нужно держать не так, как для письма, – она дотянулась и взяла простой карандаш, положила его диагонально сразу на четыре пальца и мягко прижала большим. – Попробуйте, возьмите так. Если, конечно, сумеете освободить руку, – хмыкнула и подняла карандаш острием вверх, как маленький обелиск. Ставрогин сосредоточился на действиях. Не найдя быстро взглядом под рукой второй (или не желая искать), он забрал карандаш из рук Кирлловой и положил так, как она объяснила. – Правильно? – свободной левой рукой он придерживал её за талию – машинально. В его поведении снова произошла радикальная перемена. – Да, верно, – Алесе тоже так легче, так привычнее. Не обращать внимание на то, как соприкасаются их бедра. Пусть через слои ткани, пусть на ней тяжелое платье… Сложив свою руку также, но без карандаша, Алеся делает запястьем плавное движение, совершая в воздухе штрихи. – Когда так карандаш держишь, линия выходит правильная, гибкая. Можно делать полукруги, восьмерки, расслабив запястье. А если напрячь – выйдет ровная штриховка, нужно просто приноровиться. Конечно, техника достигается только временем, но я могу поучить вас, как учат детей. Кириллова отклонилась немного, и глаза ее живо заблестели. – Для набросков хорошо человека, но друг на друге мы с вами мало что поймем. Или, если захотите, я и человеку научу – пропорции, сечению. Но мне думается – нагляднее вам будет, если я подле вас тоже сделаю, что вы. Хорошо еще цветы. Деревья. Есть у вас в доме цветы? Или пойдемте на улицу, только бумагу взять надо. И что-то потверже, подложить. – В Ваших глазах я так же глуп и беспомощен, как ребенок? – Николай наклонился к ней так близко, что мог рассмотреть в отражении глаз собственное лицо. Собственное лицо! В её глазах! Это как насмешка над тем, что он сделал, над всем жалким экспериментом о психике: как устроен этот тонкий механизм он так и не узнал до конца, но успел поломать. Ставрогин резко отвернулся, будто его по лицу ударили. Вероятно, хотел, чтобы так было. Ставрогин быстро поднялся и аккуратно пересадил Кириллову на стул. – Мы все как дети в том, чего не умеем, в этом нет ничего стыдного, – упрямо произнесла Алеся. – Рисовальщиков, как и любых мастеровых, учат с детства. Кожевенников, гончаров, кузнецов в ученики берут в шесть лет. Ну, как же. Ничего стыдного. Это в детстве не уметь не стыдно, а сейчас противно и тошно от своей глупой просьбы. От глупого вида того, что он не умеет. – Нет цветов, – Ставрогин отошёл для того, чтобы взять в стеклянном стеллаже несколько листов бумаги. – И не надо людей. Не нарисую их всё равно, как надо, – он усмехнулся, вспоминая свои рисунки в тетрадке, что довели маменьку до истерики. – Цветы можно по памяти. Самые простые. Он положил на стол стопку бумаги и встал за спиной Алеси. Голос холодный, спокойный, как и прежде. – Нет, по памяти решительно нельзя. – она встала, укоризненно глядя на Ставрогина, – В том и смысл, чтобы передавать на листе то, что видишь. И только после того, как сумеешь видеть натуру – передавать то, что перед внутренним взором. Пойдемте, найдем хорошее дерево. Или цветок. Сойдет и чертополох. Он очень красивый. ...Вы же серьезно хотите учиться, Николай Всеволодович. – Хорошо, – помрачнел Ставрогин, методично собрал листы и карандаши, и, не накинув поверх рубашки ничего (едва ли внешний холод имеет значение, когда всё замерло внутри), вывел Кириллову через задний двор, чтобы не столкнуться с мамашей. «Хорошо бы снова уехать, как можно дальше. В Швейцарию. Там и лечение. Хорошо бы уехать...» – пронеслось в его голове, и большого труда ему стоило не произнести этого вслух. Он быстрым шагом молча шёл по тропинке к ближайшему скверу, глзами лихорадочно отыскивая дерево. – Это сойдёт? – он выбрал самое уродливое, больное и скрюченное, на котором уже давно не росла листва. Кириллова посмотрела на Николая с сочувствием, не пряча этот взгляд. Ставрогин мог разъяриться, поняв, что она жалеет его в его попытке указать всем и каждому на своё уродство и свою болезнь. Но пусть злится, если хочет. Рядом со скрюченным деревом стояли и другие, Алесе приглянулся каштан немного поодаль. Но свое внимание Ставрогин сосредоточил именно на том, что больнО. И бОльно. Мог бы ведь повернуть голову, но нет. – Сойдет и это, – за неимением любимого складного стула, Алеся Ниловна села на траву. Приняв у Ставрогина бумагу, привычно занесла карандаш, поглядела на дерево, потом вниз, на лист, потом снова на дерево. Появилась первая, изящно изогнутая, угловатая линия. – Это яблоня, наверно, – задумчиво, повторяя карандашом болезненный изгиб дерева, заключила она. – Они обычно так высыхают. Совсем. Пробуйте, Ставрогин, пробуйте. Толще и ярче линия для тех вещей, которые к нам ближе – и тоньше и прозрачнее для тех, что дальше. Это называется линейная перспектива, – спокойно произнесла Алеся, добавляя к наброску второй ряд веточек, регулируя нажим карандаша. Ставрогин сел на расстоянии и стал смотреть на дерево. Интересно, сколько лет оно растёт тут. Голос рядом с собой он слушал внимательно, даже понимал всё, что ему говорила Алеся, только долго не начинал рисовать. Кажется, он думал вовсе не о дереве. Наконец, кривая линия ствола получилась намного тоньше, чем сам ствол в реальной жизни. Изгиб больше напоминал горб человека, и это зло веселило Николая. Вместо корней он изобразил две тощие ноги, вместо ветвей – две тонкие когтистые руки, только головы у человека не было, в место неё – сухие ветви. Рисунок сперва казался не таким плохим, а потом... «Как будто подчёркиваю, что страдаю» – дошло до него и заставило застыть статуей. Кириллова закончила набросок быстро, как давно привыкла. Пухлые папки с набросками еще на подступах к Академии занимали часть ее жилища. Люди, деревья, дома. Дома, дома, дома. Мосты, акведуки, железные дороги, телеграфные столбы. Церкви. Много, много всего. Жизнь её пролетела темно-серой графитной линией. Вздохнув и пересев ближе к Ставрогину, на расстояние руки, она улыбнулась, как можно аккуратнее глядя на его лист. Потом заговорила, словами пытаясь вывести его из замершего состояния. – Нет способа правильно рисовать, Николай Всеволодович. Чертить и строить – да, нужно годно, чтобы стояло, росло и высилось. Еще со времен купола Брунеллески архитекторы раздвигают границы разумного. Художников же принято загонять в академические рамки, но я считаю, что рисуем мы не для того, чтобы нас одобрили. Она кротко улыбнулась своим мыслям, отвернулась в профиль к дереву, любуясь им. – Если вам тяжело. И бремя непосильным кажется – вы всегда можете мне сказать. Николай отмер. – Мне не нужна нянька, психолог, священник и ваша жалость, – холодно ответил он и слегка отстранился. Может быть, одобрения мастеров он не искал, но то, что получалось у него, не нравилось самому Ставрогину, тянуло скомкать и выбросить лист. Жаль, что с жизнью так поступить невозможно. Прекратив потуги рисовать, он сосредоточился на руках Алеси. Она испачкала ребро ладони в мягком карандаше, Николай без предупреждения схватил её за запястье, достал свой платок и стал тщательно вытирать её руку. Серые пятна на запястье вызвали у Кирилловой улыбку. Как раньше, как будто ей лет шестнадцать – и она с упоением зарисовывает конюшни с невероятными треугольными опорами под крышей, пачкаясь в мягком карандаше. Сейчас, работая над чертежами, она надевала белые тканевые перчатки с обрезанными пальцами – или подкладывала под руку лист. – А друг? Друг вам нужен? – спросила, клоня голову на бок, позволяя Ставрогину вторгаться в ее пространство, как ему вздумается. Она теперь была для него в каком-то новом статусе, только никто из них не говорил – в каком. Книга с листом упали с ее коленей, бумага соскользнула на траву. На листе был изображен сам Ставрогин: в три четверти, рот сурово сомкнут, глаза смотрят вперед, волосы темные упали около лица, полупрофиль переходит в шею с острым кадыком, линия растворяется и уходит по диагонали к краю листа. – Незачем Вам губить себя такой дружбой, – Ставрогин хотел добавить что-то ещё, но заметил рисунок. Взгляд его стал мрачным, почти злым. На какой-то миг он сжал сильнее её руку, но, осознав, что так причиняет вред, отпустил. – И вы тоже, значит, – как-то разочарованно и грустно произнёс он и помолчал. – Это не самый лучший рисунок. И не дерево, – ещё холоднее добавил он. – Дерево я уже закончила, – начала было Кириллова, но внезапно зажмурилась, наморщив длинный нос. Посидев так секунды три, резко вдохнула. – Вы очень высокого о себе мнения, Ставрогин. Как были, так и есть. А дружбу мы водим с вами давно, коли не заметили. Или кто для вас люди, с кем вы имеете обыкновение встречаться и разговаривать? Материал? – Лицо Алеси Ниловны побледнело, она поднялась, стараясь двигаться не резко. – Но не переживайте. Я на вас не сержусь. Я приняла вас таким, какой вы есть – почти сразу. Вы себя не принимаете. ...Я пойду, Николай Всеволодович. Мне нужно домой. – На что вы обиделись? – он тоже поднялся. – Это моё дело, как относиться к себе, и перед вами я ни в чём отчитываться не обязан. А раз считаете, что дружба была давно, то и незачем спрашивать… – Я спросила так, чтобы напомнить, кем для вас являюсь. Вы подумали, Ставрогин, что я претендую на роль вашего духовника или вашей сиделки. Нет, не претендую. Не все этого хотят. Как и не все хотят в вашу постель, – рот Алеси Ниловны скривился на левую сторону досадливо. – Простите. Вырвалось. И взгляд забегал по кронам деревьев, ища способа отвлечься, но не находил. Негодование на саму себя за то, что так несдержанна эти дни со Ставрогиным. Так трудно себя контролировать. Потому и руку она положила на низ живота, поздно сообразила, что сделала, хотела отдернуть, но заметила взгляд. – Мне правда нужно домой. Спасибо за всё, Ставрогин. Я не держу обиды. До встречи. Глубоко кивнув, она пошла по дорожке прочь. Ставрогин посмотрел ей в спину, остро сощурившись. Правильно. Чем дальше от него – тем безопаснее. Но почему он в следующее мгновение уже догоняет Кириллову быстрым шагом… – Что вы хотите от меня добиться такими фразами? Просьбы прощения? Душевных разговоров? – он коснулся её плеча и развернул к себе. – И я не пытался заманить вас к себе в постель, чтобы вы там себе ни придумали, говоря то о беременности, то о близости сейчас, – Ставрогин ждал ответа на свои вопросы и потому смотрел на Кириллову особенно пристально. – Николай Всеволодович, – чистые глаза Кирилловой в ответ вперились в его лицо. – Мне сейчас физически больно. Мне нужно в тепло. Поэтому я ухожу. Не потому, что хочу вас спровоцировать догонять меня. Видно, как играли желваки на скуластом лице. Вьющаяся прядка лезла в глаз, и Алеся сбросила ее кивком. – Это я хотела с вами быть. Я хотела с вами быть, – произнесла увереннее. – Простите мне неловкие провокации. Я никогда не была в них хороша. Пусть. Пусть. Я не жалею. Пусть невзаимно. Так бывает, – найдя примирение с собой, она пошла дальше. Ставрогин беззвучно зашевелил губами. Им всем нужно ненавидеть его, а не хотеть с ним быть. Презирать как минимум, потому что, кроме страданий, он ничего не доставляет. Ставрогин медленно выдохнул и снова её догнал, но на этот раз не тронул. – Взаимно, к сожалению, – только и сказал он. Кириллова обожгла его взглядом, но тут же отвела глаза. Ставрогин продолжал: – Грелка нужна, чтобы боль прошла. В вашем доме сложно протопить, в таком состоянии вам будет трудно этим заниматься. Алеся снова дернула углом рта: – Я справлюсь, Николай Всеволодович. Погрею воды в чайнике, намотаю шаль, стану лежать, читать. Пожалуйста... Я хочу домой. У вас мне будет неуютно. Это грязно и неприятно. Нужно просто перетерпеть три дня, дальше легче. И я смогу хоть три дуэли вашим секундантом простоять. Хотя дуэль... что там, час. На час смогу выйти, уж траву не заляпаю. Всё расстроило Алесю Ниловну. То, что она стала старше, а беспомощнее, как дитя. Что в шестнадцать лет ничего не болело, не было спазмов в животе, готовых разорвать её, она не боялась быть одна, жить одна и ехать далеко-далеко. А сейчас в губернии, с грязными тряпками. Вместо Америки, вместо брюк, вместо равноправия женщин. – Не смейте провожать в одной рубашке. Не дурите, – добавила она, оборачиваясь на Николая, когда они вышли к дороге. Ставрогин и не подумал послушаться, он протянул длинную руку и коснулся её щеки. – Если вы думаете, что стали мне противны, то разуверьтесь в этом, вовсе нет. Неуютно от посторонних людей? Можно уехать. Это дом матери, не мой. Бледная Кириллова несколько мгновений всматривалась в лицо Ставрогина, а потом рассмеялась – Ваши барышни от вас прячутся, небось, когда занемогут? А посторонние – ерунда. Могу у себя запереться. Шатов пусть заходит. И вы заходите, коли не противна. Она вздохнула, прекратив смеяться. – Ну куда вы хотите уехать, Николай Всеволодович? – Нет никаких моих барышень, – огрызнулся на неё Ставрогин. – Куда угодно, либо в Петербург, либо в другую губернию, в другую страну. Хотите со мной в Швейцарию? У меня хватит денег купить там дом, а потом я буду работать, не переживайте, и учиться тоже. Произнося это, Ставрогин внезапно и выглядеть стал, как пристыженный гимназист. Кириллова никогда его таким не видела. Вечно надменный, умнее и злее всех присутствующих, сейчас – Николай пытался сказать ей что-то очень важное, выбирая совершенно не те слова, которые могли бы объяснить всё прямо. – Если я сейчас соглашусь, Николай Всеволодович, это будет решение, принятое сгоряча – и в не самом трезвом разуме, – медленно ответила Кириллова. – Должна ли доверять вам? Можете ли вы мне довериться… Алеся Ниловна протянула руку и крепко сжала твердое плечо Ставрогина под рубашкой, холодной, словно саван. – У меня есть договоренность с Верховенским, – серьезно произнесла она. – Что я напишу предсмертную записку и впишу туда всё, что он потребует. Потому что мне плевать на обстоятельства собственной смерти. То, что для него и для вас – игра на деньги и влияние – для меня несущественно. Ни он, ни вы – не плохие люди. Вы запутались. И я запуталась. И пока эти путы не удушили нас одного за другим, я хочу, чтобы вы подумали, Ставрогин. Достаточно ли в вас смелости – жить? Если достаточно её будет – жду вас у себя. Двери мои для вас открыты, приглашение на чай я не забираю. Я и не держу на вас зла. Я... люблю вас. Это неокрепшее чувство. Я хотела осветить им те дни, которые останутся у нас с вами на двоих, до того как... Но если оно разрастется – оно заполнит всё. И я не смогу сдержать свою договоренность. Малодушно. В конце концов я всего лишь женщина. Хотя, мне кажется, вы таковой меня не считали. Светлые глаза уцепились за бричку на дороге. – Дадите рубль, Николай Всеволодович? – И вы подумайте, Алеся, – сказал неожиданно тихо Ставрогин и достал деньги. – Вы не должны губить себя. Ни исполнением обещания, ни близостью со мной, – он вложил рубль в её ладонь и зажал кулак. Кажется, что слово «прости» почти сорвалось с его губ, но Николай промолчал. И угрюмо проводил взглядом бричку. «Она не должна погибнуть» – всё, о чём он мог думать в эту минуту. Последняя пара ночей выдалась тяжёлой и бессонной. Галлюцинации участились, теперь он видел ужасные кошмары каждую ночь, но не спал сейчас потому, что кошмар мог – должен был – случиться в реальности. Стоило закрыть глаза, как он сразу видел холодное, бездыханное тело, замершее в углу, а на виске, словно распустившийся бутон розы – кровавая рана. Каждый раз во сне он пытался успеть, но приходил слишком поздно. Ночь превратилась в испытание. Быть другом – ответственность. Любить – ответственность, увеличенная втрое. Сможет ли он действительно любить, а не мучить? Готов ли он брать ответственность за чужие чувства? Ответы требовали времени, но Ставрогин совершенно точно знал, что не может потерять Алесю. Фантазия о её смерти свернулась в змеиный клубок вместе с фантазией, как он прервет собственную жизнь. Неизменно последовав за ней. А если он попросит её еще раз: уехать, не умирать, разорвать обещание Верховенскому – то и сам, сам должен будет попрощаться со сладкой, спасительной мечтой о самоубийстве. Ставрогин нарушил негласную договоренность: пришел к дому Алеси вечером на третий день их разлуки. Калитка оказалась открыта, как и дверь, наверное, Шатов откуда-то возвращался в спешке? Поднявшись по лестнице, Николай тронул ручку двери в комнату Алеси. – Мне нужно с вами поговорить, – непривычно тихо и хрипло звучал его голос. – Алеся Ниловна, можно? Он нажал на дверь и беззвучно ступил на порог. – Оставьте, Шатов, и этого хватит, что вы, – раздался усталый смех Кирилловой. – Неугомонный человек. – А чаю попить? Нужно принести еще. – И правда, на чай уже не хватит. Послышался громкий звук толстой водяной струи, разбивающейся о поверхность воды и железное дно под ней. Ставрогин двинулся вперед, заставив дверь скрипнуть. Кириллова стояла при лампе, босыми ногами на расстеленной на полу старой скатерти, тут же стоял таз с водой и Шатов с чайником в руке. – Вы пришли. Проходите, садитесь, Ставрогин, – Алеся Ниловна выглядела очень уверенно в ночной рубашке. – Не смотрите так. Шатов мой персональный водонос. Он носит мне кипяток, а я заставляю его полоскать горло календулой. Хотите календулы, Ставрогин? На вас лица нет. Шатов выглядел застигнутым врасплох, но его стыд быстро сменился на недовольство: так смотрят на непрошенного гостя. Говорить при Шатове было бы ещё более мучительно, потому что перед ним у Ставрогина вины ещё больше. Молчание длилось слишком долго. Взгляд у Ивана прямой, более пронзительного Ставрогин никогда не встречал. Будто мысль слышит. Даже ту, что лучше всего скрываешь от других и стыдишься, самую мрачную. Шатов не отвёл взгляд первым – Ставрогин отвернулся раньше. Иван напрягся, как-то неловко вжал голову в плечи и долил в таз остатки тёплой воды. – Держите мыло, – он теперь старался не смотреть на босые ноги Кирилловой и на неё саму. – И полотенца, – сунул в руки не глядя. – Позовите, если что. Быстрой походкой он направился к выходу и остановился рядом со Ставрогиным. Они снова встретились взглядами и вышли, оставляя Кириллову одну. – Я быстро, Ставрогин, не уходите. Шатов, спасибо вам! – через хлипкую дверь Кириллову слышно. Она осталась одна, с лампой, с мылом, с полотенцами, которые – присутствовало такое ощущение – Шатов хранил в приданное. Кому? Стащив ночнушку, она помылась, быстро, расплескивая воду на скатерть, стараясь не замерзнуть и закончить скорее. Плеск воды и шаги по железному дну таза заглушали шорохи и слова на лестнице. Там Иван, вперив воспаленные глаза в Ставрогина, говорил, ничего не говоря: «И её?». Долго так, и не хватало только греческого православного хора, подхватывающего басами три гласные буквы. Потом сказал вслух с горькой лаской: – Она мой друг. Шатов ушел по лестнице вниз, щелкнул там замком на своей двери. Оставил Старогина в тишине, а потом голова Кирилловой с распущенными волосами появилась между дверью и косяком: – Заходите. Я сделала, что могла. Говорите, я слушаю вас внимательно. – Шатов очень расстроен, – не об этом, конечно, говорить. Ставрогин отвел взгляд от Кирилловой. Не из-за стеснения: его мучила совесть перед ней. – Из-за моего визита? — он отошёл к столу с рисунками. – Он попал в то трудное положение, когда трое людей были друзьями, а потом оказалось, что один любит другого, а третий, то есть он – тоже не прочь любить. Поверьте, Ставрогин, ему нелегко. Алеся Ниловна поддела под ночную рубашку свободные портки, выдыхая при этом удовлетворенно, потом потянулась за чистой сорочкой. – Вздумай он любить вас так, как мы об этом говорим, имеем в виду, ему было бы и того хуже. Ведь он мужчина. А еще он боится разочарования во мне. Ведь все, кто не мужчины – на ваше очарование попадались. Попалась ли я? ...Настроение было, я рисовала танцующих людей. И еще нарисовала иллюстрации к «Приемышу Богоматери». Мне было нечем заняться. Николай вновь не смотрел, как переодевается Кириллова. С каждым её словом становилось всё хуже и хуже. Он ранит и мучает Шатова. Один раз он забрал у него женщину. Стоило Шатову полюбить снова, он отнимает и это. – Шатов хороший человек, он заслужил быть счастливым, – Николай сосредоточил своё внимание на рисунках, но понял, что совершенно не видит детали и композицию. – И вы тоже. Думаю, что вы достаточно пострадали, чтобы теперь обрести счастье. – Ставрогин. Она подошла к нему тихо, скрывая белое белье наброшенным на плечи кардиганом. Волосы привычно скрутила в жгут и положила на шею, открывая длинное выразительное лицо. Подойдя сбоку к человеку, к которому тянулось всё нутро, заглянула ему в лицо. – Вы решили? – Мне кажется, что я снова разрушаю жизнь. Вашу и его, – он повернулся к ней и болезненно усмехнулся. – Ты так легко рассказала о Верховенском и своём самоубийстве, – Николай развернулся к ней и сделал шаг. Алеся: прекрасная, дикая, не похожая на других, с искренним и чистым сердцем, ничем не отравленным. Только если его присутствием. – Я не хочу потерять тебя, – Ставрогин сделал ещё шаг. В груди всё сжалось от боли. Он хотел это сказать, но дыхания перестало хватать. Будто что-то сдавило ему горло, будто до последнего это не должно было звучать. – Прости меня. Шёпотом, с нервным придыханием. Он аккуратно обнял Алесю, дрожащей рукой провёл по волосам. – Я соскучилась, – с губ слетело, растворилось в темных волосах Николая, упавших ей на щеку. И она лицо наклонила, зарываясь в них, и его обняла под спину, будто атлант, будто правда его поддерживает. Ладонью стала гладить по ткани плаща. – Перед выздоровлением всегда наступает обострение, Николай. Коля. Тебе страшно сейчас. Я знаю. Мне тоже было страшно. Но боль проходит. Болезнь покидает тело. Заканчиваются темные времена. Сейчас ты не разрушаешь. Ты создаешь. И я прощаю тебя. Ты свободен и ничем передо мной не виновен. Вот так. Нощупь найдя его лицо, она повернула Ставрогина к себе и поцеловала рядом с губами, крепко и тепло. Коля. Его даже мать так не называла. Он крепче, сильнее обнял Алесю, будто боялся, что она сейчас растворится, исчезнет. В груди что-то болезненно кололо: билось собственное сердце, по-настоящему, для кого-то. Ставрогин не мог себе простить такого обращения, вина всё ещё болезненно душила его изнутри, но он не хотел уходить, не хотел оставлять свою милую Алесю. У неё очень мягкие губы, она приятно пахнет календулой и душистым мылом. – Прости меня, – снова упрямо повторил Ставрогин, разрывая поцелуй. Он погладил её по щекам, по волосам, по плечам. – Прости, – он целовал её лоб, щёки, веки, нос – каждую черту лица. Слово теперь говорить было легко. Ему хотелось говорить бесконечно. Он ощущал себя сумасшедшим, который просто твердил молитву. И словно в беспамятстве он произнёс: – Я люблю тебя, Алеся. Он прижал ладони к её лицу и поцеловал сам. Любить его – значит страдать, и едва ли существует хотя бы одно лекарство, способное убедить Николая думать иначе. Боль ввинчивается в тело, но близость Алеси успокаивает. Так эгоистично хочется повторять: «Моя, моя, моя». – Спасибо, – выдохнул Николай в её чувственные, такие неидеальные, такие настоящие губы, крепко обнял за талию, вгляделся в лицо. – Ты поедешь со мной в Швейцарию? – Поеду, – ответила Кириллова и прижала ладони к его щекам, глядя в глаза. Впервые синий лёд в них против не обжигал. Будто не лёд вовсе, а волны синего моря. И Алеся улыбнулась ярче. – Куда угодно. Мерный стук колёс поезда похож на сердцебиение. Сперва плавное, спокойное, а потом всё быстрее, быстрее – так, что слышен шум пульса в ушах. Кирилловой неспокойно. – Удивительно, как такая тяжелая машина всего за несколько дней способна перенести человека в другой город, другую страну, другую жизнь, – в задумчивости она крутит пуговицу на рукаве рубашки и наблюдает, как рабочие грузят их небольшой багаж в вагон. – О Шатове думаешь? – негромко спрашивает Ставрогин. Он чувствует напряжение и разделяет тоску, но отдавать Верховенскому Алесю хочется ещё меньше. – Я говорил со следователем о покушении и готовящимся заговоре. Со службы ещё остались связи и полезные знакомства, – Николай неприятно морщится, подумав, что в этих словах похож на свою мать. Связи, знакомства, обязательства. – За домом будет вестись наблюдение, и если что, должны успеть вовремя. Они оба понимают, что эти слова не гарантирует ничего. Раздаётся первый гудок поезда. – Хочешь остаться? Я пойму, – Ставрогин аккуратно касается её острого локтя. Алеся отрицательно мотает головой и решительно первая шагает к поезду. Чем быстрее, тем лучше, долгое промедление – только больше мучений. В поезде пахнет маслом, рябинной настойкой и чистым бельём. Кириллова беспокойно оборачивается на платформу. – Правильно ли это? Будто предательство какое. – Он бы не поехал. И не принял помощи. Но примет от официальной полиции. Хотя бы ради семьи. Мрачный тон Ставрогина заглушает последним гудком поезда. Состав медленно трогается с места. – Он в любом случае хотел бы, чтобы ты была счастливой. И знает, что тебе тяжело, – Николай бережно прижимает Алесю к себе. Она не сопротивляется, но всё так же напряжённо глядит на постепенно отдаляющийся перрон. – Жалеешь? – Нет. Я хочу этого. Просто тревожно. А что будет в Швейцарии? У Ставрогина нет ответа на этот вопрос, нет никакого плана, он вдруг осознал, что не хочет ни планировать, ни структурировать то, что будет потом. Просто жить и быть человеком, а не бесом, рядом с ней – самой близкой и дорогой. – Когда приедем, уже утро. Может, даже случится застать рассвет. Фраза прозвучала просто и искренне. Больше всего Алеся любила, когда Николай был таким – без своих масок и заготовленных фраз. Поезд набирал свою скорость, и дышать становилось легче. – Значит, мчимся к рассвету.